— Всем медикам занять места! Товарищ Паньков — свет срочно! Степаныч — нету полчаса, есть пятнадцать минут до прихода эшелона!

По мере того, как из моего рта вылетали слова, менялось всё вокруг. Сперва исчезли с виду все в халатах, скрываясь в палатках или отходя к путям. Полетели хриплые команды ускориться тем, что ставил столбы под провода от станции, и сразу два бревна взмыли ввысь. Из палаток для полостных операций полетел старческий мат, да такой, что даже Плетнёва выглянула из-за брезентовой стены, покачивая головой и уважительно поджав губы. Оставалось уже четырнадцать минут.

На станции творилось то, что Коля назвал бы форменным бардаком, а Зина, скорее всего, употребила бы термин куда покрепче. Но им было не до формулировок. Всем на площади у железнодорожных путей резко стало не до разговоров.

Со стороны это действительно выглядело впечатляюще: шесть палаток дымили трубами буржуек, коптя низкое серое небо. Вокруг них сновали люди — военные и гражданские, санитары и плотники, бойцы Мальцева и какие-то незнакомые мне железнодорожники с донельзя озабоченными лицами. В командах, то и дело звучавших над площадью, звенела сталь: каждый понимал, что времени почти не осталось.

— Готовы? — спросил я, оглядывая тех, кто замер в ожидании скорой работы в «оперблоке для полостных».

Оксана кивнула молча, поправив чуть сбитую маску о плечо. Стерильными руками тут уже никто ни за что не брался. Она давно расставила сестёр и санитарок по местам, и теперь в каждой палатке, у каждого стола, напряжённо стояли люди, ждавшие команды. Губерман стоял на сортировке, глядя, наверное, в ту сторону, откуда всё громче доносились сигнальные свистки. Гена Гранин так же, как и я здесь, оценивал готовность в правой линии палаток, куда должны были идти ранения конечностей. Покровский и Ильина, стоявшие справа от меня, на «третьем этапе», кивнули так же, как Смирнова только что.

Последние доработки по конструкциям с тросами доделывались, когда паровоз уже показался из-за поворота. Чёрный, закопчённый, сыпавший искры и выдыхавший густые белые клубы пара в холодный Тамбовский воздух, он тяжело тянул за собой длинную цепочку вагонов с красными крестами на крышах и бортах.

Состав замер, лязгнув сцепками.

— Всё, сынок, всё! Успели! — крикнул Ненашев, едва ли не пинками выгоняя в сторону заднего выхода своих.

— Работаем, — кивнул и я.

И началось.

Первые носилки подали от вагонов, кажется, ещё до того, как стих стук колёс и скрежет тормозов. Санитары поездной бригады передавали раненых нашим ребятам, бежали следом, и я видел, как они замирали на мгновение, глядя на то, что происходило дальше. Потому что такого никогда не видели. Такого никто никогда не видел.

Первые носилки им помогали крепить бойцы Мальцева и Чарного — показывали, как защёлкивать карабины, как поднимать тросы рычагами, как толкать. Но уже на третьем или четвёртом раненом поездные санитары отлично справлялись сами. Носилки взмывали вверх, на две ладони над опорами, и плыли по воздуху к первым столам, где их уже ждали фельдшера и сёстры с инструментами. Это действительно было похоже на какую-то механическую карусель, только вместо весёлых лошадок или пони с длинной чёлкой по кругу двигались носилки с окровавленными и стонавшими ранеными.

— Быстрее! — кричал кто-то. — Не задерживай!

— Осторожнее, там брюшина разорвана!

— Троса́ не путайте, мать вашу!

Я стоял меж двух «своих» столов — центральных в обеих линиях, — и ждал. Зная, что самые тяжёлые пойдут сюда, ко мне. Так и вышло.

Первым «летучие» носилки привезли молодого парня с осколочным ранением живота. Он был в сознании, но глаза его уже почти не видели от боли, а губы посинели. Оксана вспорола бинты движением, которое, наверное, оценил бы Серёга Мальцев — и из раны вываливались петли тонкой кишки, густо пересыпанные стрептоцидом.

— Промываем! — скомандовала она. — Дальше должен чистым пойти! Эфир давайте раньше!

Белова, стоявшая напротив неё, держа наготове зажимы и салфетки, передала их Марусе каким-то чуть ли не балетным движением, крутанулась вокруг и оказалась у следующих носилок, откуда доносился такой зубовный скрежет, что волосы шевелились. В руках у неё уже был флакон эфира и марля.

В это время обработанный раненый по тросам подъехал ко мне, и смотреть вокруг сделалось невозможно.

Я вскрыл брюшную полость шире, чуть щурясь от, так скажем, специфического аромата оттуда. Ясно, что полностью вычистить здесь было невозможно, и некогда, и никак. Но это было гораздо лучше, чем сразу относить таких под деревце, или куда там отправил бы их раньше Губерман с сортировки? На паллиатив, отложить, возможно, обезболив, и укрыть одеялом. Для того, чтобы потом, через некоторое время, переложить одеяло на соседнего раненого, потому что этому оно уже без надобности. Но теперь будет по-другому. И то, что Иван Израилевич направил такого сюда, показывало: он работал уже но новым правилам, нашим, моим.

Осколок прошёл через несколько петель кишки, оставив рваные края, и застрял в брыжейке. Кровотечение было умеренным, но содержимое кишечника продолжало вытекать в полость.

Я работал быстро. Очень быстро. Пальцы двигались сами, привычно, а мозг уже просчитывал следующий шаг. Извлечь осколок. Иссечь повреждённые участки. Наложить анастомозы. Промыть ещё раз полость тёплым физраствором, затем — жидким ацидофилином, чтобы подавить инфекцию. Тампонада. Дренаж. Пас направо.

— Следующий! — крикнул я, не оборачиваясь.

Уже слыша, как за моей спиной кто-то из мальцевских толкал под скрип брёвен и скрип зубов на соседний стол новые носилки. Я развернулся куда менее грациозно, чем Белова, которая оказалась напротив, за раненым, и едва не отпрянула. Наверное, быстро у меня получилось, как на секции: порхай, как бабочка, жаль, как пчела. Но эта мысль пролетела где-то очень далеко на фоне, перекрытая другими: она передала эфир фельдшерской бригаде. Про анестезию надо будет получше подумать, но потом. Пока — осколочное ранение грудной клетки, гемопневмоторакс. Осколок снаряда вошёл в четвёртое межреберье и разворотил верхнюю долю лёгкого, а заодно сломал два ребра, отломки которых теперь торчали в ране, как окровавленные клыки. Какие-то части которых извлекли и выбросили в тазы на предыдущем этапе очистки раневого канала.

— Рёберные кусачки, — бросил я, и они прыгнули мне в руку сами.

— Распатор? — негромко спросила она.

— Не нужен. Тут костей почти не осталось, убираем. И верхнюю долю тоже, — ответил я сквозь зубы.

Когда выгрызаешь чужие кости, трудно говорить по-другому.

Я удалил отломки. Два ребра, четвёртое и пятое, пришлось резецировать полностью, потому что они были раздроблены почти в крошку. Затем вскрыл плевру, и из раны со свистом вырвался воздух. Кровь, тёмная и густая, пошла на стол. Катя осушала рану, пока я копался в груди, держа в одной руке пулёвки, а в другой — хирургический пинцет. Кусок немецкого железа сидел глубоко, у самого корня лёгкого, и я добирался до него почти вслепую, ориентируясь только на память пальцев и редкие неровные глухие звуки, с какими один металл касался другого.

Вытянуть удалось только с третьей попытки. Я сбросил его в лоток и приступил к резекции повреждённой части лёгкого.

Скальпель, лигатуры — руки мелькали в ране, как над клавиатурой пианиста, который исполнял невероятно быструю и сложную пьесу. Две бригады сестёр и санитарок едва успевали подавать инструменты и мыть мне руки, когда я разворачивался от одного стола к другому. Но держать такой темп долго было невозможно. Я чувствовал, как начинают гудеть плечи, как затекает и ноет спина, как пот заливает глаза, а от салфеток, которыми то и дело промокала его то Оксана, то Маруся, уже начинало щипать. И бесить. Но останавливаться было нельзя — на каждом столе лежал человек, и каждая секунда моего промедления могла стоить ему жизни. Люди менялись, секунды тоже, только я один продолжал крутиться меж столов, как в ринге, но не уходя нырками и уклонами от атаки сам, а спасая других, лежавших на носилках, от смертельно опасного противника. Сегодня безносая разошлась не на шутку, куда там всем Фрейзерам с Тайсонами…