— Ну, вас не дождёшься! Штрафную молодым! — зашумел Покровский, едва мы вошли под полог.

Внутри было светло и даже жарко. Тёплый свет от керосинок, висевших чуть ли не гроздьями, заливал длинные столы, сколоченные из свежих, ещё пахнущих смолой досок. Вдоль столов, на лавках, сидели люди. Много людей. Гораздо больше, чем я ожидал увидеть.

— Окся! Ты, ёксель-моксель, на сносях два года будешь телиться, раз на свою же собственную свадьбу опаздываешь! — взревела румяная Плетнёва со стаканом в руке.

— Ну-ка не пугайте Николиных! Убегут — ищи их потом по всему городу! — пошутил Семён Трофимович Митряшов, сидевший рядом с нашей завпищеблоком. Начальник облуправления НКВД. Кажется, пошутил. Лучше бы, чтоб пошутил, честное слово.

— Да расступитесь вы уже в самом-то деле! — хрипловатый басок Березина, как взмах дирижёрской палочки, сделал всех на несколько тонов тише.

Столы были установлены буквой «Ш», только вверх ногами: от «президиума» тянулись три ряда, за каждым из которых в два ряда сидели гости. Половины, если не больше, из которых я совершенно точно никогда в жизни не видел. Какие-то люди в штатском, какие-то — в форме без знаков различия, какие-то — в гимнастёрках с петлицами. Но все смотрели на нас приветливо, тепло, с улыбками.

Чуть левее от центра сидели и махали нам Коля и Лида Чарные. Там же были и Зина, и начальник госпиталя, и Александр Васильевич Матросов, начальник тамбовской милиции, и оба самых старших чекиста.

— Здравствуйте, дорогие гости! — я усадил жену, она сняла с грацией королевы свою шинель и осталась в том самом синем платье. Дамы за столами буквально впились в неё взглядами. — Большое спасибо всем, что смогли прийти на наш праздник, и приношу извинения за то, что заставили ждать.

Столы сдержанно загудели: дескать, не стоит извиняться, мы всё понимаем.

— За знакомство и за новоселье подниму следующий тост, — продолжил я. — А этот — за Победу!

— УРА-А-А!!! — качнуло передвижной хлебозавод единым рёвом.

Кричали мужчины и женщины, разных возрастов, национальностей, профессий. Но каждый здесь любил Родину и верил в Победу. И это было непередаваемо.

Потом были и другие тосты, поздравления, знакомства и подарки — скромные, но от всей широкой советской души.

Интеллигентный мужчина в галстуке и очках, оказавшийся тем завбазы ОРСа, который сразу понял, что с Оксей в сопровождении двух красных командиров спорить — самоубийство, был представлен как Нил Павлович Старский. Он передал приветы и наилучшие пожелания от «ряда граждан, что приглашены не были, но сочли долгом засвидетельствовать своё уважение». При этом он осторожно, деликатно даже, я бы сказал, поглядывал на Матросова с Березиным. И эти его взгляды уверили меня в версии о том, что к оргпреступности товарищ Старский имел отношение — прямее некуда.

Пышных форм дама, представившаяся Сарой Соломоновной, оказалась директором швейной фабрики. Они о чём-то крайне оживлённо щебетали с Оксей и Зиной, пока я, как водится, не влез со своими делами, подсунув жене под руку письмо от Приорова. Она вытаращилась сперва на подпись, потом — на меня, потом прочитала. И тут же, забыв про все свои прежние дамские разговоры, насела на Соломоновну с какими-то явно предметными вопросами. Березин, которому я показал листок чуть раньше, кивал с совершенно довольным видом. Сдаётся мне, чехлов на аппараты остеосинтеза нам пошьют ударными темпами. То, с какими страшными глазами и не менее страшным шёпотом Окся тыкала пальцем вверх, как поясняла «по большому секрету», от кого и откуда пришло это письмецо, сомневаться в этом не позволяли.

Я уже собирался было полезть за пазуху за четвёртым письмом — тем, что с фиолетовой резолюцией, — тем более что от нашего «президиума» народ потихоньку отходил. Что-то подсказывало, что Андрей Ильич вполне мог быть в курсе и записки Данайтиса, и визы «своего» наркома на ней. Но порядок же должен быть? Вот и повернулся я к замначальника облуправления, думая попутно о том, что забыл узнать, где же старший лейтенант госбезопасности Васин, незримый, но незаменимый помощник, волшебник и ангел-хранитель практически, с которым мы столько раз говорили по телефону и которого я так ни разу и не видел вживую.

И как сглазил.

Фигура с двумя шпалами на петлицах возникла рядом так, что дёрнувшийся Коля положил руку на кобуру. А я подумал о том, что где-то там, позади нас, в палатке хлебозавода, наверное, тоже были входы-выходы. Но этот, кажется, и сквозь стену прошёл бы. Даже бетонную.

— Товарищ майор госбезопасности, — выдохнул старший лейтенант, и я по голосу понял, что это и был тот самый Васин. — Санборт к вылету готов. Москва дала «добро».

Он говорил не то чтобы прямо очень тихо, но как-то специально — так, что в двух шагах от нас вряд ли кто-то его слышал. Народ продолжал беседовать, кушать и выпивать. Праздник шёл своим чередом. И лишь несколько человек в президиуме, как чаще всего и случалось, знали, что уже не своим.

— Твою-то ма-а-ать, — протянула Окся, тоже шёпотом, но уже без недавнего восторга.

— Ещё одна, — поморщился было Березин. — Вот ведь правду говорят — одна сатана…

Но по глазам его было ясно, что товарищу майору государственной безопасности сейчас вообще не до лексики и не до терминологии. И, наверное, вот-вот нам тоже станет не до них.

— Ты, Ваня, с парашютом когда-нибудь прыгал? — спросил товарищ Дед.

Молодую жену пришлось обнять и крепко поцеловать.

Не потому, что момент был подходящий, и не потому, что мне вдруг захотелось нежностей посреди этого брезентового шатра, набитого людьми, многие из которых были вооружены и явно очень опасны. А потому, что по лицу её было видно: травмы нанесёт. Совершенно точно нанесёт, прямо сейчас, притом с жизнью несовместимые. Со всеми тремя жизнями — Березина, моей и её собственной.

Пальцы её, скрюченные когтями, уже тянулись к лицу Андрея Ильича. Тот, старый волкодав, прошедший, наверное, всё, что только можно было пройти в его ведомстве, и многое другое, отшатнулся так, что едва не упал со стула. Он вряд ли так реагировал на басмачей, белобандитов, махновцев, шпионов или с кем там ещё его сводила долгая и трудная жизнь чекиста. Но сейчас перед ним была не бандитка и не шпионка, а разъярённая советская женщина, у которой только что украли новоселье, свадьбу и даже первую брачную ночь. И эта женщина была готова убивать.

— Пусти! Пусти меня! Он у меня сейчас сам полетит, и без парашюта, и без самолёта, старая су…

На этом самом месте поцеловать и пришлось — еле успел.

— Горько! — выкрикнул Березин, и слово это прозвучало отрывисто, как команда «Огонь!». Только с едва заметной, почти неуловимой ноткой паники, кажется.

— ГОРЬКО! — подхватил весь народ.

Я успел перехватить Оксану и прижать к себе раньше, чем она дотянулась до Деда. Губы её были сухими и горячими, а тело — напряжённым, как струна. Она ещё пыталась было вырваться, но толпа уже скандировала, и деваться оказалось некуда. Жена перестала дёргаться, поняв, наверное, что убивать или членовредить товарищу майору госбезопасности выходило ну совершенно не с руки в таких условиях. Крики, аплодисменты, топот ног по дощатому полу. Счёт поцелуя — громкий, радостный, какой-то даже хулиганский.

— Пять! Шесть! Семь!..

Когда поцелуй закончился, по-моему, на девятнадцати, толпа взревела восторженно. Свистели, хлопали, колотили по столам. И в этом шумном водовороте предсказуемо утонула ещё одна неожиданная реплика молодой жены:

— Ну ты и гад, Николин. Но уж если суждено нам сдохнуть — сдохнем вместе.

Узлы и котомки, а вернее, наборы хирурга, фельдшера и лекарского помощника, нашлись сами собой. Шинель моя тоже нашлась сама — я с облегчением скинул аж давившее серое пальто, в котором чувствовал себя неуютно. Оксана и бледный Ваня Губерман тоже уже были в своих, подпоясанных ремнями, с планшетами через плечо. Мы вышли из палатки едва ли не строем, в одиноко-пустынную октябрьскую ночь. Вслед неслись непонимающие, удивлённые голоса гостей — большинство из них так и не поняли, что же произошло. Для них праздник продолжался. Для нас — закончился, едва начавшись.