Эмка стояла прямо у шатров, с не заглушенным двигателем. За рулём сидел Паньков, который курировал наше срочно-обморочное строительство палаточного госпиталя на станции. Мы буквально вкатились втроём на заднее сиденье — я первым, Оксана посередине, Губерман справа. Укладки побросали в ноги и на колени. Дверца за Васиным, практически занырнувшим на правое пассажирское, рядом с водителем, ещё не успела захлопнуться, а Паньков уже дал газ, и Эмка сорвалась с места с юзом, выбрасывая из-под колёс вееры замёрзшей грязи.

— Эх, вывози, Маруся-а-а! — не выкрикнул, у будто простонал лейтенант.

Мы не ехали — мы летели. Всего за пару поворотов я понял, что такое экстремальное вождение в условиях военного времени, и вспомнил классика. Не любил быстрой езды тот русский, который мчал с собственной свадьбы-новоселья в непроглядную тьму, справиться с которой фары «чёрной Маруси» не могли, как ни старались. Трясло и бросало немилосердно. Я прижимал к себе правой рукой жену — та молчала, стиснув зубы, и это было невероятно кстати, — а левой держался за ручку над дверцей, чтоб не выбить головой стекло или не расколотить её о заднюю стойку.

— Ах-ах-ах… — начал было Иван Израилевич, когда Эмка подпрыгнула на очередном ухабе, и его приложило головой о крышу.

— Рано, — бросила ему товарищ Николина. Голос её звучал ровно, почти буднично, хотя в лучах редких фонарей, мелькавших по её лицу, я видел, как побледнели щёки жены. — Дождись посадки в самолёт. Вот там в полный рост и ах…

Её в очередной раз вжало в меня на повороте, не дав закончить реплику, которую мы с Губерманом поняли и так. Никогда бы не подумал, что отечественный автопром был способен на такие чудеса на виражах, тем более в эти годы. Это я тогда ещё с авиацией советской знаком не был…

Помню, в каком-то старом кино весёлый марселец катал пассажиров на белом «четыреста шестом» Пежо. Там, кажется, многие из доехавших до финальной точки маршрута прощались с ранее принятой пищей. В кино это было забавно. Когда наш «воронок» встал, как вкопанный — стало не смешно.

Аэродром встретил ветром и суетой, но не панической, а военной, когда весь кажущийся хаос оказывается строго спланированным и подчиняющимся редким и кратким командам, преимущественно матерным. Полоса для взлёта и посадки была грунтовой, укатанной какой-то крупной техникой, наверное, и на самом ей краю, ближе к нам, чуть покачиваясь под порывами зябкого осеннего ветра, стоял самолёт. Пассажирский биплан, марки и модели его я, разумеется, не знал, но что-то похожее до этого видел только на картинках в старых учебниках по военной медицине.

— Ну, здоро́во, балласт! — раздалось из темноты. — Лови!

Нам навстречу от тёмной фигуры что-то метнулось. Я подумал о том, что диверсант мог бросить нож, уже после того, как выставил ладони, закрывая шедших по бокам Ваню и Оксю. О том, что на этом ночном тыловом аэродроме вряд ли будут фашистские лазутчики, подумал ещё позже. Как раз после того, как до мозга дошёл сигнал от ладоней: яблоки, крупные, одно надкусано.

— Вон того, хмурого, сероглазого, пожалуй, и возьму. А еврейчика лучше прямо тут хороните. Как он и жив-то до сих пор с такой реакцией?

Из темноты со стороны самолёта показался невысокого роста мужик в коричневом кожаном лётном шлеме и в кожаном же двубортном пальто, цветом напоминавшем кирзовый сапог.

— Не с руки Сталинским соколам таких в воздух брать, — продолжал мысль он.

— Это ты, что ли, сокол? — шагнула вдруг вперёд Оксана.

И по голосу её я понял, что летуну — хана.

— Ну не ты же, краля, — расплылся тот в очень рискованной улыбке.

Он подходил, покачиваясь, как моряк, вразвалочку. И глаза его блестели так, что наводили на неприятные мысли. «Гиполакримия» — так в учебниках называли подобный нездоровый блеск. Он мог говорить о лихорадке, о пережитом сильном эмоциональном напряжении, о гормональных сбоях. Или о, как деликатно говорили в моём времени, психических особенностях.

Оксана обернулась ко мне, и я так и не понял: не то ища поддержки, не то предупреждая, что ещё пара слов от этого, в пальто — и она за себя не отвечает. Лётчик же этого взгляда не видел, поэтому продолжал:

— А то это, пока взлёт не разрешили, пошли со мной, а? Я тебе покажу место, где настоящие парашюты лежат. И за настоящий… пропэллер дам подержа…

А вот договорить у него не получилось. Трудно договаривать, когда тебе в грудь влетает сапог, каблуком аккурат «в солнышко». Невысокого смело из луча от фар, как и не было его, и среагировать он не успел — я шёл ему навстречу вроде бы медленно, приветливо улыбаясь при этом.

— А хорошо! — сказал вдруг Губерман. Чисто, вообще без заикания.

— И не говори-ка, красиво вделал. Научишь? — хмыкнула и моя стальная Пална.

— Юбку порвёшь, — хмуро отозвался я.

Не стану же я ей рассказывать, кто и когда научил меня такому? Про одну из первых командировок, где сперва долго не было работы, а потом её сразу стало очень много. Там всю первую часть, недели три, ребята-спецы, чтобы не скучать, убивались по физподготовке, ну и я тоже пристал к ним. Прямой удар ногой в корпус мне прямо вот сразу профессионально понравился — я, как хирург, часто бывал в ситуациях, когда руки уже стерильные, а вделать очень нужно. Этот удар называли по-разному — фронт-кик, мае-гери, ап-чаги, в зависимости от того, кто чему учился, как, впрочем, и всегда. Но результат был чаще всего именно таким.

— Николин — прекратить! Губерман, Николина — убрать оружие! — судя по голосу, опомнился товарищ Васин. И рванул к нам, если по топоту предполагать.

Я обернулся и успел увидеть, как исчезали в карманах шинелей Наганы. Прав был товарищ Дед — одна сатана, да ещё при поддержке Ивана Израилевича. Вот уж точно, вместе мы — сила.

Только вот против двух ТТ в руках у чекистов наша сила не играла. Но, наверное, живые мы по-прежнему были для чего-то нужнее.

— Мухин, твою в душу, ты опять за своё⁈ — а вот это уже не к нам точно.

— А чего, когда фамилии нормальные раздавали, «Орлов» там, «Соколов», его не позвали? — невинно, но звонко спросила Окся.

Из темноты сперва зафыркало, а потом закашляло.

— Товарищ капитан у нас герой, лётчик-ас, ещё в Испании отличился неоднократно, — будто извиняясь, сообщил старший лейтенант госбезопасности. — Там был контужен. С тех пор немного…

— С придурью? — с комсомольской прямотой и честными глазами спросила Оксана.

— Сложен в общении, — Васин сперва кивнул, а потом чуть сгладил её формулировку. — Вы не сломали ему ничего, товарищ Николин?

— Да он же деревянный по пояс с обеих сторон, чему там ломаться-то? — не унималась жена.

— Тише, Оксь. Должен быть жив-здоров. Физически. Насчёт «душевно» не поручусь — не мой профиль, — ответил я.

В это время в тусклое пятно света выполз Мухин в своём реглане. Шлем был чуть подсбит на нос, лётчик, видимо, шёл «по приборам».

— Говорю же — сероглазого возьму без разговоров! Ты не казак ли, часом, Николин? Уж больно ловко копытом бьёшь! — прерываясь на отдышаться и откашляться, просипел-таки он.

— Обращайтесь, товарищ Мухин, у нас не заржавеет, — вежливо пообещал я.

— Нет уж, достаточно. И так чуть все внутренности наружностями не сделал!

— Так это ж его профиль! Лучший хирург «четырёхсотого» эвакуационного! — в глазах жены сверкала гордость. Это было приятно.

— А с ним — молодая жена, Оксана Павловна, и ассистент, товарищ Губерман, — влез-таки в оживлённую беседу Васин.

— Прости, доктор, не знал я про жену-то, — летун, кажется, искренне расстроился. И блеск полоумный в глазах у него заметно поутих.

— Да, не с того чего-то мы знакомство начали, — я шагнул к нему и протянул руку, помогая подняться. — Военврач третьего ранга Николин, Иван.

— Капитан Мухин, Евгений. Можно Женя, — вставая, представился он.