Именно в этот момент в нашу палатку-операционную ворвался генерал.

Я не видел его лица и формы — только услышал командный голос, перекрывший даже шум работы, по которому и предположил звание:

— Это что за шапито⁈

Краем глаза заметил, как Коля, закреплявший очередные носилки на карабинах, обернулся к вошедшему.

— Товарищ генерал-майор, это… — начал было он.

— Молчать! — рявкнул тот. — Что это за цирк, я спрашиваю⁈ Что здесь происходит⁈

Я не обернулся. Не мог. Потому что в этот момент накладывал шов на лёгочную артерию, и малейшая неточность означала бы, что нужно будет начинать сначала, потратив время и кровь раненого, а это и так был «второй заход». Оставить его сейчас, начав докладывать шумному посетителю, означало гарантированную смерть раненого на столе. Покровский, стоявший за соседним, тоже не отреагировал — у него был свой раненый, и он тоже не стал отвлекаться. Генерал же, судя по звуку шагов, прошёл дальше, продолжая возмущаться, наращивая децибелы. Радовало только то, что ни одна из девчат на него тоже не реагировала.

— Халат, — раздался вдруг спокойный, чуть тягучий голос. — И обработать руки.

Я не видел говорившего, но услышал, как Оксана, не отрываясь от работы, отдала команду санитаркам, и те засуетились вокруг вошедшего. Халат, мытьё рук — всё это было проделано быстро и чётко. Краем глаза я заметил, что говорившему уже завязывают на затылке маску.

— Что здесь? — спросил голос, и теперь я понял, что его обладатель стоит прямо за моей спиной.

— Резекция верхней доли левого лёгкого, — ответил я, не оборачиваясь. — Проникающее осколочное. Удалены четвёртое и пятое рёбра. В данный момент — гемостаз и подготовка к наложению пневмошвов.

— Длинный, пожалуйста, — спокойно произнёс голос, обращаясь к Оксане, запрашивая длинный анатомический пинцет.

Я не услышал, конечно, а скорее почувствовал, как инструмент лёг в его ладонь. И в следующую секунду он уже стоял напротив меня, через стол, и его руки — быстрые, точные, уверенные — включились в работу. Он делал то же, что и я, но с какой-то особой, я бы сказал, академической элегантностью. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждый шов ложился идеально.

— Спасибо, Владислав Осипович, — проговорил я, не поднимая глаз от раны.

Он чуть приподнял брови — я заметил это краем глаза, потому что смотрел на его руки, а не на лицо.

— Мы знакомы, коллега? — спросил он, но при этом тоже ни на секунду не отвлёкся от работы.

— Наверное, можно сказать и так, — то, что я улыбался под маской, поняли, наверное, только Окся с Катей. Оксана — потому что знала меня. Белова — потому что видела, как чуть дрогнули мои веки. И, кажется, даже их руки стали порхать быстрее с приходом такого недостающего на этом участке доктора. Хотя быстрее было, конечно, некуда.

Генерал всё ещё стоял в палатке. Он совершенно точно не ожидал того, что его явление произведёт такой неожиданно слабый эффект. Привык, что перед ним вытягиваются в струну и докладывают по форме, и исключительно самые старшие по званию. А тут — какой-то сержант, какие-то врачи в халатах, по которым звание не определялось, и это тоже злило. А ещё тот молчаливый, что к отправке из Воронежа прибыл в сопровождении двух бригад медиков, которые слушались его даже без слов. Его звания, кстати, тоже никто не озвучил, и сам он не доложился по форме, сразу встав к столу и начав ковыряться в раненых. И тут, едва прибыли, спрыгнул, бегом примчался сюда, выпросил халат и встал к столу, так и не представившись. Так, будто только его тут только и дожидались, да как родного прям, вон, улыбаться даже начали. Это, видимо, и взбесило генерала окончательно.

— Да что за бардак тут творится у вас⁈ — взвыл он. — Что за балаган⁈ Я требую объяснений! Кто старший⁈

В этот момент полог палатки отдёрнулся, и внутрь шагнул плотный военврач первого ранга. Вероятно, тот самый Ванько, Иван Аркадьевич, начальник девяносто второго эвакопункта, который звонил Покровскому сегодня утром. За ним, как тени, следовали двое — лейтенант Паньков, которого я видел на станции, и Серёга Мальцев, возникший, как всегда, будто прямо из стены. Они опередили Ванько на шаг, чуть сдвинув на ходу плечами, и как-то удивительно слаженно — в одну и ту же сторону, хоть и обходили с разных. Паньков протянул орущему генералу какие-то бумаги.

— Прошу проследовать за с мной, товарищ генерал-майор, — пугающе-скучным и равнодушным тоном, лишённым всяких человеческих эмоций, произнёс лейтенант госбезопасности. А тень Мальцева и ещё две или три, шевельнувшихся в потёмках, вдали от ламп, делали этот голос ещё страшнее.

Генерал замер. Он переводил взгляд с бумаг на Панькова, с Панькова на Мальцева, с Мальцева на наши с Данайтисом руки, которые продолжали мелькать над столами, не останавливаясь ни на секунду. И, видимо, что-то в этих бумагах или в лицах чекистов заставило его замолчать. Он вышел из палатки, озираясь, и полог за ним опустился.

— Снимайте, — глухо сказал за моей спиной Данайтис. — Следующего.

Я коротко обернулся через плечо — Оксана с Катей пока сушили рану, накладывали последние салфетки. Коля уже закреплял новые носилки на карабинах. На них лежал мужик лет пятидесяти, с ровной рыже-седой щетиной в полсантиметра вокруг всей головы. Он был без сознания, дыхание — поверхностное, с присвистом. Оксана, стоявшая позади, отвернулась. Плохо отвернулась, это я уже различал. Взглянул на рану — осколочное проникающее ранение живота, множественные повреждения кишечника, размозжена правая доля печени, возможно, задета поджелудочная. По всем канонам военно-полевой хирургии сорок первого года — неоперабельный. Таких отправляли под деревце, или куда тут, но только подальше от столов, в отдельную палатку, где они тихо умирали. Понимая, те, кто был в сознании, что все врачи сейчас заняты не ими, а теми, кого ещё можно было спасти.

— Меняемся, — сказал я, шагнув назад с левой ноги, чтобы не помешать и не столкнуться с Данайтисом. — Там у меня удаление селезёнки и передача дальше.

— Нерационально, — только и проговорил он.

И по голосу мне показалось, что за этим нордическим балтийским спокойствием опытного хирурга дрогнуло что-то, очень похожее на бессилие. И затаённая горькая, но, увы, совершенно нерациональная злость.

— Поражённые участки сейчас локализуем. Печень повреждена не вся, регенерирует. Поджелудочную резецируем частично, если проток цел. Время ещё есть.

И я начал делать то, что говорил, прямо тогда же, когда говорил. Широкий разрез, ревизия полости. Удаление размозжённых фрагментов кишечника — резекция с анастомозом «бок в бок». Частичная резекция поджелудочной железы — осторожно, чтобы не задеть панкреатический проток, и без того уцелевший каким-то чудом. Промывание полости тёплым физраствором, щедро, как из ведра.

— У вас… интересные методики, Иван Николаевич, — проговорил Данайтис, стоя за моей спиной.

Судя по названиям инструментов, которые он просил у сестёр, сам Владислав Осипович в этот момент как раз удалял селезёнку, продолжая ту самую операцию, что я передал ему, с того самого шага, на котором я её оставил. По звукам его работы я понимал, что этот человек — мастер экстра-класса. Один из тех, на ком держалась советская военная хирургия, не только потому, что об этом писали в учебниках и научных статьях. Он действительно был одним из тех, кто эту школу создавал, на ком она строилась.

— Мы знакомы? — не удержался я, повторив его собственную реплику, и улыбнулся под маской.

— Ну… можно и так сказать, — ответил он моими же словами, и я услышал в его голосе ответную улыбку.

Великий врач прошлого улыбался мне, стоя спина к спине и работая со мной вместе. Мы, как в лютой дворовой драке, как ни странно выглядело это, само собой возникшее, сравнение, стояли насмерть против смерти. Это было невозможно, невероятно и поразительно. Но это было именно так. Два советских врача, которых разделяли восемьдесят лет, работали по методике и системе третьего, до которого одному было ещё восемь десятков, а другому — больше полутора сотен лет. Дело Николая Ивановича Пирогова, дело русской военной медицины работало. Здесь, сейчас, в этой брезентовой палатке, пропахшей кровью, креозотом, потом, эфиром и дерьмом.