Рычание мотора и надрывные гудки клаксона подсказали, что от железнодорожной станции по Товарной улице к нам кто-то очень спешил. То, как быстро поменяли расстановку ребята Мальцева и он сам, подсказало, что они были не в курсе того, кто именно. Но зато были готовы встретить кого угодно во всеоружии — у каждого в руках появился ППД-40. А я до этой поры и не обращал внимания, что ремни через плечо были у каждого, значит, и за спинами их на тех ремнях что-то должно было найтись. Вот и нашлось.

Чёрная Эмка вылетела, уйдя в занос, из-за угла, свернув на приличной скорости с Петропавловской на Лесную. Судя по лицу водителя, он многое ожидал тут увидеть, но только не самолёт. Но машина, почти не замедлив движения, вышла из заноса и рванула к финишу, к нам. Остановившись красиво, как в кино, с полуоборотом, так, чтобы перекрыть улицу. Хотя «пятый разведчик» вряд ли планировал прорываться вперёд.

Открылась задняя правая дверь, и оттуда привычным уже быстрым и пружинистым шагом, едва ли не бегом, вышел товарищ Дед. С переднего пассажирского места выскочил Васин, двигаясь с ним рядом. Мальцевские опускали оружие только после того, как лично узнавали каждого.

Березин обошёл крыло, вернее, то, что от него осталось, походя кивнул нам с Оксаной, мазнул взглядом по окровавленной морде Мухина и остановился у носилок с сероглазым, которые держали два бойца. Они остановились моментально, хотя команд Андрей Ильич никаких не отдавал.

— Товарищ командарм, поздравляю с прибытием в Тамбов, — обратился к лежавшему он.

Если б носилки держал я — точно уронил бы. Но мальцевские явно были покрепче, хотя передний и обернулся через плечо, пытаясь ещё раз взглянуть на раненого, который оказался не простым. Очень не простым.

— Здорово, Андрей Ильич, — хрипло ответил тот. — Спасибо. И за поздравления, и за то, что есть, кого поздравлять. И кого благодарить. Твои орлы?

Он кивнул на замерших у борта нас с Оксаной и Зину с Женей. Лётчик, услышав слово «командарм» вытянулся, щелкнув каблуками, одёрнул своё пальто и вытаращился на начальство, моментально приняв вид парадно-строевой. И лихо-придурковатый. Товарищ Плетнёва едва не спутала ему все карты, потому что тоже встала по стойке «смирно», выпрямив спину и разведя плечи. Бедный Мухин едва глаза не вывихнул, пытаясь одновременно есть ими и начальство, и богатые природные данные завпищеблоком. Я её оперировал после того ранения, поэтому точно знал, о чём говорил.

— Мои, Филипп Афанасьевич, — кивнул Березин. — Как долетел?

— Погано, — криво ухмыльнулся сероглазый. На жёстком лице этого сурового мужика возрастом где-то к полтиннику, с крупным носом и бровями, на которых было несколько криво заросших старых рассечений, улыбка смотрелась странновато. Она его одновременно как-то и красила, и делала опаснее. — Ветер был встречный. Свинцовый, сильный. Никак не хотел отпускать фашист.

— Гостеприимные какие, — отзеркалил злую усмешку Андрей Ильич.

— И не говори. На чужой земле как у себя дома хозяйничают. Но пора и честь знать, — в глазах командарма отразилось обещание близкой смерти. Не его собственной, а вражеской.

— Верно. А как вышло у вас обоим-то вернуться? — спросил Дед.

Я в это время показывал жестами, что носилки с темноволосым, потерявшим сознание, нужно быстро нести в госпиталь. Мальцевские посмотрели на Березина. Тот кивнул, качнув ладонью — и брюнет полетел в операционную.

— Врача одного, молчаливого самого, там оставили, — ответил сероглазый. Будто нехотя. Ахнула Зина.

— Товарищ командарм, разрешите обратиться к товарищу майору госбезопасности? — я шагнул вперёд, чувствуя, как скользнули пальцы Оксаны по рукаву шинели.

— Говори, — перевёл взгляд на меня он. Я специально встал поближе, так, чтобы ему не пришлось коситься и поворачивать голову.

— Товарищ Березин. Прошу рассмотреть возможность эвакуации военврача третьего ранга Губермана. Если таковой не будет — отработать артиллерией по периметру квадрата, коридором, чтобы дать им возможность выйти самим. От точки посадки порядка пяти километров к западу. Там полсотни бойцов, среди них много раненых.

Слышно было, как скрипели, затихая, сапоги тех, кто уносил темноволосого. И зубы сероглазого. И как гулко сглотнул Мухин.

— Думаешь, мы с Андреем Ильичом друзей не теряли? И бойцов, и полусотнями, и сотнями? — со злой горечью ответил вместо Деда командарм.

— Никак нет, Филипп Афанасьевич, не думаю. Выполняю обещание, данное боевому товарищу, оставшемуся… там, — твёрдо ответил я. Не став говорить о том, что Ваня и так поменял свою жизнь на чью-то из них двоих.

— Интересный у тебя доктор, Андрей Ильич, — помолчав, заметил он.

— Если б ты только знал, насколько, — хмуро покосился на меня Дед. — Когда тебя в отдельную палату определят, расскажу. Твоё, Ваня, пожелание я принял.

— Служу Советскому Союзу! — явно «не в кассу», но решительно ответил я, делая шаг назад.

— Все б так служили… — будто себе под нос пробурчал Березин. — Так, слушай мой боевой приказ! Военврачу третьего ранга Николину доложиться о возвращении со специального задания НКВД начальнику госпиталя. Получить замечания. И отбыть с молодой женой на квартиру к едрене матери. И чтоб неделю духу вашего не было в госпитале!

Под конец он перешёл на рублено-отрывистый, привычный командный рык.

— Есть отбыть на неделю к едрене матери! — Окся вскочила, встав рядом со мной. Такой счастливой я её, кажется, с самого новоселья не видел. Которое было только вчера вечером, а казалось, что две жизни назад.

Николай Сергеевич замечаний нам выдавать не стал. Он встретил нас на крыльце, крепко, по-отцовски обнял меня, бережно и как любимую дочь — Оксану.

— Серафима взяла пневмоторакс, там всё в порядке будет. Тимофеев жив-здоров, Калинин пришёл в себя. Он пиявок боится, оказывается, — главврач проводил нас до лавочки под клёном, усадил и начал отчитываться. Вероятно, решив даже на порог госпиталя нас не пускать, чтоб мы не принялись опять самозабвенно работать. Мимо как раз проносили командарма. Он глянул мельком на нас и, кажется, улыбнулся. С противоположной стороны носилок шагал Березин, что-то негромко говоря на ухо склонившемуся к нему Васину.

— Козырев продолжает злостно нарушать режим. Ненашевские ещё троим ноги сделали за ночь, под утро принесли. Танюша уже почти может яблоко в руке удержать…

На душе теплело.

— Николай Сергеевич, возьмите, пожалуйста, — я достал из-за пазухи и протянул ему листочек. Тот, который привёз обратно вместо штатного госпитального хирурга. Прерывисто вздохнула Оксана.

— Вот оно как… — прочитав, убрал бумагу Покровский. На лице его острее проступили горькие усталые морщины, сразу состарив.

— Нельзя было иначе, — кивнул я. Вздрогнув, когда Оксана взяла меня за руку, переплетая пальцы. Её ладонь была тёплой.

— Ясно. Война, — он глубоко вздохнул, задержав дыхание, будто заталкивая внутрь рвавшиеся ругательства или стон. — Всё, Николины, шуруйте домой, не задерживаю вас! И чтоб неделю вас тут не видел!

— Есть шуровать домой, товарищ военврач второго ранга! — подскочила жена, потянув за собой и меня.

Мы пожали руки и разошлись. Он, чуть ссутулившись, пошёл обратно, руководить «четырёхсотым». Мы — домой. Но не дошли.

— Иван Николаич! Карета подана! — возле Эмки за воротами стоял Васин.

— Да тут идти-то? — удивился я.

— Приказ имею, — весомо пояснил старший лейтенант госбезопасности.

Мы спорить не стали. Я открыл заднюю дверцу, помогая устроиться жене, обошёл машину и уселся сам. Вспоминая, как две жизни назад мы влетали в такую же, если не в эту же самую машину с разбегу. Втроём. Тогда ещё втроём.

— Там между вами, товарищи Николины, папочка лежит, — усевшись на переднее пассажирское, сказал Васин.— Распишитесь, где галочки. Трогай потихоньку, Саш.

Сашей оказался лейтенант Паньков.