Дверь за ним закрылась с тихим стуком. Я осталась одна посреди светлицы. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала версту, я опустилась на край кровати и тихо, нервно засмеялась.

— Это же… 18+, мать его, — выругалась я в пустоту. — В оригинальной сказке такого точно не было.

Остаток дня я провела в светлице. Михаил выполнил обещание: никто меня не беспокоил. Дуняша появлялась дважды, первый раз принесла обед: миску горячей каши с мясом и кружку с чем-то ягодным, поставила на стол и замерла в поклоне:

— Кухарка спрашивает, не желаете ли чего особого к ужину, матушка-княгиня?

— Не желаю, — сказала я. — Пусть сама решает.

Дуняша явно удивилась, видимо, прежняя Ярослава «сама решала» всегда и по каждому поводу, но ничего не сказала и ушла.

В итоге на ужин у меня был хлеб, варёное мясо, мочёные ягоды в плошке и горячее питьё, на этот раз с мёдом.

— Прасковья велела передать, что в кладовой всё в порядке, — сообщила она, расставляя еду. — И что завтра все покажет, как вы велели.

— Хорошо, — кивнула я.

В остальное время, в течении дня, я методично обыскивала комнату: три сундука, два короба у стены, полки с шкатулками. Я перебрала все, одежду, украшения, меховые накидки, гребни из кости, пояса с вышивкой.

Вот только никаких писем, никаких дневников, никакой записки с пометкой: «прочти это, попаданка» не обнаружилось. Прежняя Ярослава либо ничего не писала, либо хорошо прятала.

За окном по-зимнему быстро темнело. Вместе с ужином Дуняша принесла светильник, плошку с маслом и фитилём. Огонёк был маленький, тёплый и совершенно бесполезный для чтения или разглядывания чего-либо мельче монеты.

Я смотрела на этот огонёк и думала, значит, так здесь живут. Если темнеет, то ложишься и ждёшь утра или жжёшь масло, которого, судя по стенаниям Прасковьи о запасах, всегда не хватает.

Я попыталась вспомнить хоть что-нибудь из физики, что проходила в школе: про электричество, лампочку, нить накаливания, вольфрам и вакуум. Принцип примерно я помнила, но как все это воспроизвести понятия не имела.

— Ладно, — сказала я огоньку. — Лампочку я не изобрету. Может, хоть свечи придумаю как получше сделать.

Огонёк не ответил. Я легла на кровать, укрылась и закрыла глаза.

Утром я проснулась, и первые три секунды всё было хорошо. Потом я почувствовала косу на груди, открыла глаза, увидела красный полог, и вспомнила всё, что случилось.

Настроение мгновенно рухнуло. Я до сих пор свекровь в сказке, и сегодня мне предстоит дальше как-то всё разруливать.

— Ну, — сказала я потолку, — просыпайся, Ярослава Мстиславовна. Сегодня будем дальше спасать твою репутацию.

Я крикнула служанок, и Дуняша с Марусей тут же вбежали в комнату. Они умыли меня тёплой водой с душистыми травами, расчесали и заплели мою неподъёмную косу, помогли надеть тёмно-вишнёвый сарафан с золотой вышивкой. Я же все это время чувствовала себя манекеном в музее народного костюма.

Завтрак приказала подать сразу сюда, мне принесли густую пшённую каша с маслом, творог со сметаной, мёд и тёплый сбитень. Было неожиданно очень вкусно. Я ела и думала, что в моём времени такой завтрак стоил бы как поход в дорогой ресторан. Всё натуральное, всё свежее, фермерские продукты, никакой химии и пальмового масла.

После завтрака в дверь тихо постучали.

— Матушка-княгиня, — донёсся голос Прасковьи. — Вы велели показать кладовую. Я готова.

Ну вот и началось. Сейчас посмотрим, насколько глубоко старая Ярослава успела себя закопать.

Мы шли долго: через задний двор, потом спустились по узкой, почти тайной лестнице в полуподвал. Прасковья открыла тяжёлую дверь, окованную железом, и пропустила меня вперёд.

Я вошла и в нос сразу ударило острым запахом сушёных трав, прелого зерна, а от бочек тянуло чем-то кислым.

— С чего начнём, матушка-княгиня? — спросила Прасковья едва слышно.

— С трав, — ответила я. — Про что ты вчера говорила.

Ключница кивнула и повела меня в дальний угол кладовой, где стоял большой, окованный железом сундук и откинула крышку. Внутри аккуратными рядами лежали сушёные пучки, мешочки и несколько глиняных горшочков.

— Вот это вы велели не трогать, — прошептала она. — Особенно вот эти три.

Я наклонилась, на одном горшочке была едва заметная надпись: «Сон-трава» рядом «Белена», «Волчья ягода», «Арсеник»…

Арсеник… это так кажется мышьяк называют? Охренеть! Да у меня тут целый аптечный склад для серийного отравителя.

— Почему ты так боишься? — тихо спросила я. — Думаешь, я тебя обвиню в том, что меня опоили?

— Матушка… все знают, что ключи от этой кладовой только у меня. Если кто-то подмешал вам зелье… то виновата буду я.

— А ещё у кого были ключи? Кто вообще мог сюда попасть?

Прасковья покачала головой.

— Никто. Замок только один, а ключей всего два. Один у вас всегда был, второй — у меня. Я его даже ночью под подушкой держу… — Она вдруг осеклась и посмотрела на меня почти умоляюще. — Матушка, клянусь Богородицей, я ничего вам не подсыпала! Я же вам верой и правдой…

— Верю, — прервала я её. — Но кто-то всё равно это сделал. Значит, либо ключей было больше, либо…

Я замолчала, потому что в голове внезапно щёлкнуло. Постойте-ка…

Вчера я несколько часов методично перебирала все сундуки, шкатулки и короба в своей светлице. Пересмотрела каждую вещь, каждую шкатулку с украшениями. Ключей я среди вещей не видела, ни одного.

— Прасковья, — медленно произнесла я, поворачиваясь к ней. — А где именно я обычно держала свой ключ от этой кладовой?

Ключница моргнула, явно растерявшись от вопроса.

— На поясе, матушка. Вы его всегда носили с собой, на специальном серебряном кольце вместе с другими важными ключами.

Я невольно коснулась пояса. Сейчас там не было никакого кольца, а у меня оказывается и еще какие-то важные ключи были. По спине пробежал холодок, значит, что кто-то мог спокойно заходить сюда, пока я валялась без сознания, а может ключи пропали и еще раньше.

Но показывать Прасковье, насколько я растеряна, было нельзя. Так что, медленно выпрямившись, и стараясь сохранить каменное выражение лица, я спокойно добавила:

— Ладно, а с припасами что? Почему пускать сюда никого не хотела?

Прасковья заметно расслабилась, видимо, обрадовалась, что разговор ушёл от ядов и ключей. Она подошла к другому, ещё более массивному сундуку и с усилием подняла крышку.

— Вот здесь, матушка.

Внутри аккуратными стопками лежали дорогие ткани, серебряные кубки, янтарные бусы, шёлковые пояса и несколько штук тонкого заморского сукна. Всё это явно стоило немалых денег.

— Это остатки приданого старшей невестки, Авдотьи, — тихо произнесла Прасковья. — Вы… почти всё уже купцам распродали. Говорили, что «раз девка не рожает, пусть хоть польза от её сундуков будет».

Я молча смотрела на содержимое.

— Часть серебра вы отправили своему батюшке, — продолжала ключница, опустив глаза. — Говорили, что «князь всё равно не считает, а отцу надо помогать». А остальное… на ваши нужды, на меха, новые украшения, мази, притирочки.

Я молча смотрела на сундук. То есть я не просто стерва, я еще и собственную родню граблю.

— Закрывай, — сказала я наконец. — И больше без моего прямого приказа ничего из этого сундука не трогать. Авдотье… вернём, что ещё можно.

Прасковья посмотрела на меня так, будто я только что заявила, что собираюсь летать на метле.

— Матушка?..

Я обвела взглядом остальные полки и спросила как можно спокойнее:

— Есть что-то ещё, что я велела подготовить?

Ключница помялась, потом неохотно кивнула и подвела меня туда, где стояло несколько больших плетёных корзин и два крепких ларя.

— Вот… собрано для отвоза в лес, — тихо сказала она. — Как вы и приказывали.

Я подошла ближе. В корзинах лежали аккуратно упакованные продукты: большие куски вяленого мяса, мешки с зерном, мёд в запечатанных глиняных горшках, сушёная рыба, соль и даже небольшой бочонок с крепким мёдом.