— Это у вас… дозорный? — спросила я, прищурившись.

— Дозорный, хозяйка, — подтвердил Тимошка с гордостью, будто это было лучшее изобретение человечества. — С тех сосен сразу всю округу видать.

Мы пошли дальше, мимо изб, мимо колодца. Навстречу нам попадались люди: женщина с коромыслом застыла, увидев меня, и поклонилась так низко, что вёдра чуть не расплескались. Старик, чинивший что-то у крыльца, неуклюже поднялся и прижал руку к груди. Кто-то крикнул из-за избы:

— Хозяйка приехала!

И тут же отовсюду начали выглядывать сначала настороженные лица, потом удивлённые, потом расплывающиеся в улыбках.

— Хозяюшка! — выкрикнула какая-то женщина, всплеснув руками.

Из-за угла с визгом и хохотом вылетела ватага детей. Я невольно отступила на шаг: на двоих из них были надеты самодельные шкуры: волчья и, кажется, медвежья, с прорезями для глаз вместо настоящей морды. Дети с азартом гонялись друг за другом, рыча и вскидывая лапы с пришитыми деревянными когтями, а остальная мелюзга радостно визжала и убегала, делая вид, что в ужасе.

Один мальчишка в волчьей шкуре, заметив меня, замер на полушаге, явно не зная, прилично ли сейчас рычать. Я невольно фыркнула.

— Это у вас что, — спросила я тихо у Тимошки, — театральное представление?

Тимошка усмехнулся в бороду, явно довольный, что я заметила.

— Так ваша же придумка, хозяйка. Звериный вой по ночам, шкуры эти, следы особые на снегу оставляем, мужики умеют. Народ-то у нас, сами знаете, какой суеверный. Заслышит вой в чащобе, давно домой бежит, не глядя. Так уже лет десять тут и живем.

— А глаза как делаете? — спросила я, припомнив жёлтые огоньки, что мерещились мне то у окна, то в роще. — Я сама видела пару раз. Светятся прямо в темноте, аж жуть берёт.

Тимошка довольно хмыкнул, явно радуясь случаю похвастаться, и полез за пазуху. Через секунду он вытащил небольшой деревянный короб с двумя круглыми отверстиями, затянутыми чем-то тонким и желтоватым.

— Гнилушки, хозяйка, — пояснил он с гордостью. — Трухлявое дерево особое, в болоте растёт, светится сама по себе, если знать, где брать. А спереди бычий пузырь натянутый, чтобы свет в две точки собирался, вроде как глаза. Издали и не поймёшь, что не зверь, а деревяшка, светящаяся в коробе.

Он повертел коробку в руках, явно довольный произведённым эффектом.

— Мальцы наши такие на палку приладят, да по кустам с ними бегают по ночам, коли надо кого спугнуть.

«Ну вот тебе и волки», — подумала я, наблюдая, как мальчишка в волчьей шкуре снова с радостным рёвом кинулся за подружкой. Не оборотни, не нечисть, а самая обыкновенная маскировка, придуманная, чтобы никто не нашел эту деревню.

Мы прошли ещё немного, и я невольно начала считать дома, людей, лица. Деревенька оказалась небольшой: домов пятнадцать. Взрослых мужчин я насчитала человек двадцать.

— А чем вы тут… живёте? — спросила я, оглядываясь. — Ну кроме моих посылок?

— Грибы собираем, ягоды, орех лесной, — охотно отозвалась одна из женщин, поправляя платок. — Мёд тоже берём, по чести, не весь сразу, по уговору с пчёлами оставляем.

— А охота? — спросила я.

Тимошка покачал головой.

— Охотимся, хозяйка, но по чуть-чуть. Вы же сами запретили, хозяйка.

«Вот опять, я что-то запретила, а я и не знаю, что» — сердито подумала я, в очередной раз ругая прежнюю владелицу тела.

— Людей княжьих в лесу всегда хватает, а ну как заметят, что зверя кто-то промышляет в этих местах не по уставу, да начнут разбираться, кто да откуда. — продолжал Тимошка, — Лучше уж так, по-тихому, по мелочи, чем привлекать внимание.

Я слушала и чувствовала, как у меня внутри всё сильнее закручивается какой-то узел из вопросов. Целая деревня, спрятанная среди деревьев, с дозорными на соснах, с маскарадом из волчьих шкур, с детьми, женщинами, стариками. Зачем Ярослава тайно содержала ее?

Я покосилась на Тимошку, шагавшего рядом с тем же сияющим, преданным видом, и поняла, что вопросов у меня прибавилось куда больше, чем ответов.

— А скажи мне, Тимошка, — спросила я, остановившись у колодца и стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, — никто отсюда уйти не хочет? Обратно, в обычную жизнь? Я же вижу, тут не сахар: зимой холодно, охотиться боитесь, детей в лесу растите…

Тимошка вдруг резко остановился, и не успела я договорить, как он со стуком осел на колени прямо в раскисший снег. За ним, переглянувшись, последовали и остальные мужики, и даже та женщина с коромыслом, охнув, торопливо опустила вёдра на землю и тоже поклонилась, не побоявшись испачкать подол в талой грязи.

— Хозяйка… — голос у Тимошки дрогнул, — да за что ж вы нас гоните? Мы ж тихо живём, никому не мешаем, всё по уговору…

— Я не гоню! — поспешно сказала я, чувствуя себя полной дурой с этим вопросом. — Я просто спросила…

— Куда ж нам идти-то, хозяйка, — перебил он, не поднимаясь с колен, и в голосе у него теперь звучала уже не паника, а какая-то усталая горечь. — Сами же знаете. Кому ход назад есть, тот давно ушёл бы. А нам туда дороги нет. Что мне, что Фоме, что остальным — кто в розыске, кто долг непогашенный за собой оставил, кто чужого боярина обидел так, что вешать бы стали, не разбираясь. Назад вернёшься в петлю сразу.

— Поднимитесь, — выдавила я наконец, чувствуя, что голос предательски садится. — Я не собиралась вас никуда гнать. Просто… спросила.

— Князь едет! — донёсся вдруг резкий крик с той самой сосны, где сидел дозорный.

В деревне на секунду стало абсолютно тихо, будто все разом затаили дыхание. А потом крик повторился, уже громче, отчаяннее:

— Князь! С отрядом! Дружинники, вооружены, прямо к нам идут!

И тут же всё взорвалось.

Я едва успела обернуться, как мужики из избы, где меня держали, кинулись наружу с топорами наперевес.

— Стоять! — закричала я, выбегая за ними на единственную улочку. — Никто оружие не поднимает! Слышите меня?!

Тимошка замер на полпути, не выпуская топор из рук. За его спиной женщины торопливо хватали детей и тащили их к дальним избам.

— Хозяйка, — выдохнул он, не оборачиваясь, — Там же дружина. Они нас под корень…

— Я сказала — стоять!

Сквозь редкие сосны уже было видно, как из леса выезжает первый ряд всадников. Михаил был впереди, без шлема, в тёмном плаще, и даже на расстоянии я видела, как напряжена его спина.

Я шагнула вперёд, на открытое место, между избами и дружинниками, понимая, что, если сейчас кто-нибудь, с любой стороны, дёрнется, то будет кровь.

— Михаил! — крикнула я, поднимая обе руки. — Это я! Не стреляйте, опустите оружие!

Конь под ним резко остановился. Несколько секунд князь просто смотрел на меня.

— Ярослава, — произнёс он наконец, и голос у него был такой, что мне стало холодно даже сквозь полушубок. — Эти люди тебя похитили. Отойди в сторону.

— Нет.

— Отойди, — повторил он чуть громче.

Дружинники за его спиной зашевелились, перехватывая мечи.

— Меня не держат! — выкрикнула я. — Эти люди не сделали мне ничего плохого! Михаил, опусти оружие, я тебе всё объясню!

Он спрыгнул с коня и в три шага оказался рядом, не глядя ни на Тимошку, ни на остальных мужиков с топорами, будто их вовсе не существовало. Схватил меня за плечо, развернул рывком и задвинул себе за спину, прикрывая собой.

— Дружина, в линию! — крикнул он, не оборачиваясь.

Дружинники медленно расступились в стороны, образуя полукруг, мечи и копья остались наготове.

— Не убивайте никого! — я попыталась выглянуть из-за плеча Михаила, но он только сильнее отодвинул меня рукой.

— Стой за мной, — отрезал Михаил. Затем повернулся ко мне, схватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты цела? Тебя били? Трогали?

— Цела, — выдохнула я. — Михаил, правда, ничего…

Он быстро, почти грубо ощупал мои плечи, запястья. Только убедившись, что я действительно стою на ногах сама и нигде не видно крови, чуть отступил.