— Хомячком, значит?

— Хомячком, — подтвердила я. — Если он вообще еще раз позвонит.

— Не позвонит, — уверенно сказал Айден, отодвигая тарелку. — Он теперь боится, что его кто-то услышит. У таких, как он, главное оружие — тайна. А когда ее нет, они просто пустые болтуны.

Я посмотрела на пасынка с уважением. Ну надо же, какой проницательный у нас растет бизнесмен. Похоже, моя школа идет на пользу.

— Твоя каша остыла, — заметила я, возвращаясь к своим булочкам. — Ешь, умник. У нас сегодня еще много дел: тебе — учить уроки, мне — строить счастливую семейную жизнь. Договорились?

Айден буркнул что-то невнятное, но ложку взял.

А Милад под столом накрыл мою ладонь своей и сжал так, что я почувствовала: он все еще не верит до конца. Но очень, очень хочет поверить.

— Знаешь, — негромко произнес муж, когда Айден, разделавшись с завтраком, умчался в свою комнату шуршать тетрадями под присмотром Корвина, — я до последнего момента ждал звука захлопнувшейся входной двери.

Я замерла с чашкой у губ. Милад уставился в пустую тарелку, а пальцы продолжали медленно поглаживать мою ладонь, будто проверяя: не исчезла ли? Не мираж ли?

— Милад, — я поставила чашку и развернулась к нему всем корпусом, — входная дверь сегодня захлопнется только в одном случае: если мы решим отправиться на совместную прогулку. И уж точно не для того, чтобы я бежала к человеку, чьи амбиции не простираются дальше чужих кошельков.

Он поднял глаза. Глубокая складка между бровей, ставшая почти вечной за годы болезни и холодности Юэль-прежней, начала разглаживаться.

— Он ведь прав в одном, — голос Милада стал глуше, — я не могу дать тебе той легкости… балов, танцев, долгих прогулок под луной без этого громоздкого кресла. Я видел, как ты смотрела на него раньше. Как на спасательный круг.

— О, дорогой, — я переплела свои пальцы с его, чувствуя его мозоли от колес кресла и шрамы, которые теперь казались мне картой его силы, а не слабости, — Маркус не был спасательным кругом. Он был камнем на шее, который тянул меня в мутную воду сплетен и саморазрушения. А насчет легкости… Разве сегодня утром нам было тяжело?

Милад вспыхнул. Тот самый очаровательный румянец снова тронул его скулы. Он кашлянул, пытаясь вернуть себе маску строгого ректора, но уголки губ предательски дрогнули.

— Это было… необычно.

— Это было правильно, — отрезала я. — И будет повторяться. Так что привыкай, ваша светлость. У тебя теперь очень энергичная жена, которой совершенно некогда бегать по свиданиям, потому что у нее дома непаханое поле работы. Нужно вытащить тебя из кабинета, заставить сына полюбить магомеханику больше, чем азартные игры, и, возможно, обновить гардероб. Тебе очень идет синий, а ты вечно носишь это черное министерское уныние.

Милад вдруг коротко, хрипло рассмеялся.

— Синий? Хорошо, пусть будет синий. Раз уж ты решила взять власть в свои руки.

— Именно. — Я поднялась и, проходя мимо него, легонько щелкнула его по носу. — А теперь, дорогой муж, марш к делам. Но помни: обед по расписанию. И если я увижу в твоих руках бумаги Маркуса или отчеты о Разломе вместо нормальной еды, я заставлю тебя читать Айдену лекцию о вреде тотализаторов в стихах.

— Это жестоко, Юэль, — улыбнулся он, провожая меня взглядом.

— Это педагогично, — подмигнула я и вышла из столовой, чувствуя, как внутри поет какая-то безумная, неправильная, но совершенно восхитительная радость.

Милад

Мне казалось, что я умер и переродился в раю. Или в то время сразу после прорыва, когда моя тогда еще не жена обожала меня и говорила, что мы справимся со всем вместе.

В какой момент она так резко поменялась? Когда появился этот Маркус? Или раньше? Я плохо помню, был еще не совсем здоров, но, кажется, это случилось после одного неприятного происшествия, во время которого моя жена пострадала.

Юэль была без сознания несколько суток. А потом доктора аккуратно предупредили нас, что в ее характере возможны некоторые странности. Небольшие и ненадолго.

Увы, лучшие целители из королевской академии ошиблись. Юэль сначала вроде бы была прежней, но с каждым днем что-то все же неуловимо менялось. Пока вдруг не полетело в пропасть…

Неужели в ее поведении действительно была виновна та авария? Настолько сильно? Я думал, она меня просто разлюбила, устала жить с изуродованным калекой, встретила другого мужчину. Неужели…

— Корвин! — Я повысил голос, и мой помощник, словно только и ждал этого, мгновенно возник в дверях столовой с неизменным блокнотом в руках. — Люди, посланные охранять мою жену, еще звонили? Чем она занята уже третий час?

Корвин замялся. Это была плохая заминка, та, после которой обычно следуют новости уровня «сгорело хозяйственное крыло академии» или «ваша жена только что поскандалила с королевской бабушкой».

— Докладывали, ваша светлость, — начал он, старательно глядя в блокнот, — но я хотел сначала проверить информацию, прежде чем…

— Корвин!

— Ее светлость перед отъездом сделала один телефонный звонок. Кому — неизвестно, аппарат был в холле, слуги не расслышали. — Он поджал губы. — Затем она отправилась в большой универсальный магазин братьев Фингер. Тот самый, который недавно открылся и где, по их рекламе, «есть все от булавки до паровой машины».

— Дальше, — велел я, чувствуя, как внутри закипает нехорошее предчувствие.

— Сейчас ее светлость… — Корвин запнулся, — громит бутики с мужской одеждой. В прямом смысле. Она скупает костюмы, галстуки, запонки, нижнее белье… Я цитирую донесение: «Ее светлость ведет себя как ребенок в кондитерской, если бы у ребенка была безлимитная кредитная карта и полное отсутствие чувства меры».

Я моргнул.

— Мужской одежды?

— Так точно, ваша светлость.

— И… нижнего белья?

— Тоже. Особенно шелкового.

Я откинулся на спинку кресла, пытаясь переварить информацию. Моя жена, которая три года не могла вынести моего присутствия, а сегодня утром вылизывала мои шрамы языком, сейчас тратит мои деньги на мужское шелковое белье.

— Она что, решила приодеть Маркуса? — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык.

Корвин вздохнул с видом человека, который тысячу раз проклял день, когда поступил на службу к Грейвисам.

— Не могу знать, ваша светлость. Но я приказал не спускать с леди глаз.

— Правильно сделал. — Я сжал подлокотник. — Если она хоть что-то…

И не договорил. Потому что внутри меня вскипела дикая, животная ревность. Опять! А ведь я думал, что там все уже выгорело дотла, что мне больше почти не больно… Зачем она это делает? Зачем снова дает мне надежду? Специально, чтобы потом отобрать?! Юэль не хочет развода. Она желает остаться вдовой?!

— Корвин, — я заставил голос звучать ровно, — продолжай докладывать каждые полчаса. И если она направится в сторону… известных нам кварталов…

— Сразу сообщу, — кивнул помощник и бесшумно исчез.

Я остался один в опустевшей столовой, глядя на остывший чай и надкусанную булочку, которую Юэль оставила на моей тарелке. Рядом с булкой лежала маленькая салфетка, аккуратно сложенная треугольником. Ее запах — мятный, чуть сладковатый — все еще витал в воздухе.

В это же время в своей съемной квартире на окраине столицы Маркус Веррон мерил шагами гостиную, наступая на завернутые края ковра, которые ему было лень поправлять. Трубка телефонного аппарата была брошена на диван, но он то и дело бросал на нее взгляды, словно та могла заговорить сама.

— Юэль, — бормотал он, нервно теребя цепочку от часов, — маленькая глупая кукла. Что с тобой сделал этот калека?

Он не верил ни одному ее слову. Не мог поверить. Вчера она еще была послушной, вечно недовольной мужем, готовой на любую авантюру, лишь бы досадить Грейвису. А сегодня — этот ледяной голос, эти странные угрозы.