— Доброе утро. У нас третья камера решила, что сегодня у неё выходной. Пока Нор с ней спорит, начнём здесь.

Она отодвинула с края стола коробку с образцами, села на высокий стул и вывела рядом с собой схему Т-18.

В карточке над её плечом появилось имя: Сара Холт.

Она просмотрела список подключённых и на моей строке задержалась чуть дольше.

— У тебя в карточке одиннадцать. Это не ошибка?

— Нет.

Сара кивнула, открыла общий пакет и попросила всех свернуть собственные разборы. Не закрыть совсем — просто не читать по ним. Пока остальные перестраивали окна, она снова отвернулась к лаборатории.

— Нор, если кассета ещё сидит в пазу, не запускай продувку. Я серьёзно.

Из-за стойки поднялась рука с большим пальцем.

Сара вернулась к нам.

— В пакете есть всё, что группа получила к вчерашнему вечеру. Мне не нужен пересказ. Скажите, чего там не хватает, чтобы решить, что делать дальше.

Первым заговорил парень с карточкой «Элван». Он сказал, что не хватает данных по акустическому отклику: если граница между фазами начала отслаиваться, волна должна проходить иначе. Девушка из маленькой лаборатории предложила повторить томографию на другом диапазоне энергии, чтобы лучше различить плотность прослойки. Ещё один участник хотел измерить локальную теплопроводность по срезу.

Томография всё ещё казалась мне самым прямым ходом. Не та, что уже была, а высокоразрешающая, с меньшим полем и более долгой экспозицией. Если межфазная прослойка растрескалась или в ней появились пустоты, можно попытаться увидеть их непосредственно.

Когда очередь дошла до меня, я предложил именно её.

Сара не ответила сразу. Она открыла каталог установок и поставила рядом два числа.

— Какого размера дефект этот режим ещё уверенно отличит от фона?

Я нашёл параметр. Несколько микрометров, если повезёт с ориентацией и контрастом.

— А с какого размера такая трещина уже заметно добавит теплового сопротивления?

На схеме она ткнула не в саму матрицу, а в тонкую прослойку вокруг армирующего элемента.

Я снова полез в пакет. Там был расчёт чувствительности: не готовый ответ, а диапазон. Если узкая трещина тянулась вдоль заметной части интерфейса, даже раскрытие меньше микрометра уже давало измеримый вклад в тепловое сопротивление.

Несколько секунд я просто смотрел на эти два диапазона.

Если новая томография найдёт большую трещину, мы действительно получим полезный результат. Но если снимок снова окажется чистым, мелкие дефекты всё равно останутся возможными. Мы потратим часы установки и в худшем случае почти ничего не исключим.

Я сказал, что высокоразрешающую томографию первым измерением уже не ставил бы. Элван возразил: крупное расслоение она всё равно поймает и даст верхнюю границу для размера дефектов. Девушка из маленькой лаборатории согласилась только наполовину: верхнюю границу — да, но чистый снимок всё равно не уберёт версию с гораздо более мелкими трещинами.

Сара тем временем уже не смотрела на нас. Нор снова включил третью камеру, и на её панели тут же загорелся тот же жёлтый сигнал. Сара встала, подошла к стойке, открыла журнал ошибок и несколько секунд читала молча.

— Захват теперь сел нормально, — сказал Нор.

— Вижу. Температурный канал всё ещё прыгает. Перекинь на второй датчик и не выбрасывай первый из журнала.

Она вернулась к столу, только когда камера снова начала откачку.

— Продолжайте. У вас есть ещё варианты.

Я открыл свои заметки, но читать не стал. Вторым вариантом у меня стояла фазоразрешённая дифракция под нагрузкой.

На Земле я знал дифракцию в основном как способ узнать, какие кристаллические фазы вообще есть в материале и как устроена решётка. Здесь установка могла делать больше. Если слегка растягивать образец прямо во время измерения, дифракционные пики каждой фазы сдвигаются: расстояния между атомными плоскостями меняются вместе с упругой деформацией. По величине сдвига можно рассчитать упругую деформацию каждой фазы и увидеть, как нагрузка в действительности делится между матрицей и армированием.

Если межфазная связь ослабла механически, матрица и армирование должны были начать делить внешнюю нагрузку иначе, чем в свежем Т-18.

Я объяснил это группе.

Элвану этот вариант понравился больше: при слабом интерфейсе нагрузка должна перераспределиться. Девушка из маленькой лаборатории, Марис, сразу добавила, что это проверит прежде всего механическую сторону связи, тогда как исходный симптом у Т-18 тепловой.

Сара как раз вернулась на стул.

— Дифракционный слот сегодня один. Пара образцов съест почти час подготовки. Если распределение нагрузки окажется нормальным, куда мы пойдём после него?

При нормальном результате грубое механическое разрушение интерфейса станет менее вероятным, но падение теплопроводности никуда не денется. Всё равно придётся искать, где именно появляется дополнительное тепловое сопротивление. Если же распределение нагрузки заметно изменится, мы узнаем, что межфазная связь задета ещё и механически, — полезно, но тепловой эффект этим автоматически не объясняется.

Марис тем временем открыла локальную тепловую методику, которую упоминала раньше.

— А если сначала не трогать механику? У нас же уже есть сам симптом.

Сара придвинула её окно ближе.

Метод оказался не тем, что я представил по словам «локальная теплопроводность». Образец не резали на мелкие куски. На его поверхность наносили тонкий поглощающий слой, затем грели слабым модулированным лучом — не настолько, чтобы изменить материал, только чтобы создать небольшую тепловую волну. Второй канал следил, как быстро поверхность отвечает по температуре и с каким запаздыванием относительно нагрева.

Частоту можно было менять.

На высокой частоте тепло не успевало уйти далеко за один цикл нагрева: измерение сильнее чувствовало ближайший к поверхности объём. На низкой тепловая волна проникала глубже и успевала пересечь больше внутренних границ.

Я открыл модель Т-18. Если поставить армирующие элементы под нужным углом к поверхности, один режим будет в основном чувствителен к матрице рядом с поверхностью, а другой — заметнее к пути через матрицу, межфазную прослойку и армирование.

— У нас есть контроль? — спросил я.

Марис нашла в пакете две свежие пластины из той же партии.

— И две после полного цикла, — сказала она.

Сара посмотрела на часы установки.

— Этот прогон влезает до окна дифракции. Подготовка проще. Если результат ничего не даст, дифракционный слот всё ещё наш.

Она перевела взгляд на Марис.

— Сможешь до запуска посчитать, к каким участкам будет чувствителен каждый режим при этой геометрии?

— Да.

— Тогда делай. Элван, проверь, не получим ли мы тот же отклик от изменения толщины поглощающего слоя. Каэл, возьми кривые матрицы до и после термоциклирования. Мне нужно знать, сколько из общего падения она способна дать сама, без интерфейса.

Марис уткнулась в расчёт чувствительности, Элван открыл допуски покрытия, а я открыл четыре температурные зависимости матрицы. Две были сняты на свежих образцах, две — после разных стадий термоциклирования.

Сара снова ушла к третьей камере.

Следующие сорок минут я почти не видел лабораторию целиком. Она распалась на куски: окно с данными матрицы, общий чат, край стола Сары, рука Нора, который дважды проходил мимо с держателем, и маленькое видео, где Марис показывала, как ориентировать образец относительно луча.

Сама матрица действительно менялась после термоциклирования, но не драматически. В нужном температурном диапазоне её теплопроводность падала, однако расчёт не дотягивал даже до половины общего ухудшения Т-18. Если измерение покажет, что на малой глубине старый и новый образцы почти одинаковы, а на большей разница резко вырастает, версия «всё происходит в матрице» станет ещё слабее.

Я отправил расчёт группе.

Сара открыла его только минут через десять. Третья камера наконец вышла в режим, но теперь Нор ругался на нестабильный фон по одному из каналов. Сара просмотрела мои кривые, пометила их для общего пакета и вернулась к журналу камеры.