Мама вовсю дефилировала перед отцом в новеньких заграничных кроссовках и синем спортивном костюме с надписью «Динамо», плавно покачивая бёдрами. Белоснежные «Цеха» сидели на её маленькой ножке практически идеально. Зато батя хмурился, усевшись на диване, и с явной завистью поглядывал в сторону счастливой супруги. Та пара кроссовок, что предназначалась ему, оказалась немного мала.

Иришка, сидя у бабушки на коленях, то и дело пыталась вырваться, чтобы тоже поучаствовать в примерке, но бабуля держала её крепко и только подливала масла в огонь.

— Ну-ка, Поль, пройдись ещё разок, — приговаривала она, поглаживая сестрёнку по голове. — Повернись… Ну как, не жмут?

— Что ты, мам! Сидят так, будто прямо на меня шили, — улыбалась мама, крутясь перед зеркалом и то и дело поправляя олимпийку. — Лёгкие, подошва пружинит. Одно удовольствие!

Она нахваливала немецкую обувь и радовалась как девчонка.

«Какая же дикость, — подумал я, глядя на хмурого отца. — Ну настоящий сюрреализм».

В моём времени, там, в XXI веке, у меня было всё. Стоило только щёлкнуть пальцами — и родители покупали мне любую одежду по первому требованию. Последний «Айфон», топовые «Найки», дизайнерские худи, куртки из лимитированных коллекций — я швырял их где попало, даже не задумываясь о стоимости. Для меня и моих сверстников это было само собой разумеющимся. Мы вечно были чем-то недовольны, кривили носы, если модель оказывалась прошлогодней или цвет «не тот».

А здесь, в Советском Союзе, взрослые, состоявшиеся люди радовались, как дети, каким-то кроссовкам — причём далеко не самого лучшего, не топового мирового бренда. Какая-то восточногерманская «Цеха», про которую в будущем вообще мало кто помнит! Но для мамы это был предел мечтаний: пройтись перед подругами на работе и поймать на себе их завистливые взгляды.

Странно, но за кусок хорошо прошитой кожи и резиновую подошву люди здесь были готовы стоять в километровых очередях, переплачивать спекулянтам огромные деньги или искать связи в закрытых распределителях.

«В какой же дефицитный голод загнали эту страну, — размышлял я, чувствуя, как цинизм смешивается с лёгкой жалостью к собственным предкам. — Диктатура дефицита. Если ты достал фирму — ты бог. Если нет — носи дубовые кеды и не отсвечивай».

— Да уж, — буркнул отец, с досадой глянув на кроссовки, и положил их на диван. — У меня вот палец упёрся так, что дышать больно. У этих фрицев всё через одно место! На этикетке написано сорок второй, а на деле — сорок первый, да и то с большой натяжкой. Повезло же тебе, Полин, — со вздохом пробубнил он себе под нос.

Во мне пробудился прагматик. Жалость жалостью, но для меня вся эта изголодавшаяся по импорту система представлялась идеальной питательной средой. То, что в моём времени считалось копеечным ширпотребом, здесь превращалось в мощный рычаг влияния и источник дохода. С помощью дефицитного товара можно было обеспечить себе безбедное существование и гарантировать стремительный карьерный рост.

Правда, за спекуляцию полагалась уголовная статья: если попадёшься, отправишься далеко и надолго — валить лес. Именно поэтому я решил не афишировать наличие заграничных вещей, сосредоточившись на учёбе и комсомольской активности. Кресло секретаря долго пустовать не будет, а Светлана Андреевна ко мне благоволит. Пока.

Я подошёл к зеркалу, окинул взглядом припухшую, разбитую губу и подмигнул собственному отражению.

«Ладно, предки, носите на здоровье, — подумал я, выключая свет в комнате. — А мне пора спать».

Все выходные я провёл за учебниками — зубрил без передышки всё подряд. С моей новой памятью информация запоминалась буквально на раз-два. Прочитал страницу — и готово, знания ложились в голове ровными рядками. А за окном всё барабанил и барабанил противный осенний дождь. Впрочем, к вечеру воскресенья он уже почти утих — да и октябрь закончился как-то совсем быстро.

Уже второго ноября, в понедельник, мы с Мишкой, как обычно, топали на учёбу. Утро, сырость, холод — ноги сами несут по знакомому маршруту. У самого входа в школу я неожиданно заметил Зою. На ней буквально не было лица. Бледная, глаза так и бегали по толпе ребят, которые небольшими ручейками тянулись к крыльцу. Однако стоило нашим взглядам встретиться, как она быстрым шагом направилась в мою сторону, на ходу поправляя куртку.

— Зойка, ты чего такая взвинченная? — спросил я, когда она поравнялась с нами. — Что стряслось-то?

— Да тихо ты! — шикнула она, заговорщицки оглядевшись по сторонам. — Никонова здесь!

— Да ладно? — я даже притормозил от такой новости. — И чего ей прямо с утра тут надо?

— А мне-то откуда знать? — Зоя ухватила меня за рукав и нервно поправила воротник куртки. — Она сидит в комсомольской комнате и ждёт именно тебя. Уже десять минут! Представляешь? Сама, лично! Второй секретарь райкома, Лёш! Шевелись давай! — дёрнула меня девчонка, заставляя ускорить шаг.

У меня аж брови на лоб полезли от такого напора. Обычно сдержанная и расчётливая Зойка сейчас напоминала натянутую струну.

— Короче, я не знаю, что ей от тебя потребовалось, — быстро бормотала она, буквально волоча меня к крыльцу и полностью игнорируя опешившего Мишку. — Но вид у неё очень озабоченный. Лёшка, ну идём же быстрее! А то, неровен час, она сама отправится искать тебя по всей школе, — не отпуская мою руку, скомандовала девушка.

Я на ходу обернулся к приятелю:

— Мих, ты иди, не жди меня. Я, считай, на первый урок уже точно опоздал.

— Ты серьёзно, Лёх? — Мишка даже вытаращил глаза от такой новости. — Может, моя помощь нужна? — с надеждой поинтересовался он. Приятель явно и сам искал повод прогулять физику или химию, не помню, если честно, что там у нас по расписанию шло первым.

— Да нет, ничего такого не надо, — отмахнулся я. — По комсомольской линии дела. Давай топай, а то опоздаешь, и классная на родительском собрании будет твоих предков перед всеми чехвостить.

Мишка обиженно зыркнул на нас с Зойкой, но развивать тему не стал и поплёлся в сторону гардероба. А мы быстро взлетели по ступеням школьного крыльца и поспешили по забитому учениками коридору в сторону комсомольской комнаты.

— Есть предположения, чего ей от меня потребовалось в такую рань? — шепнул я спутнице, поправляя сумку.

— Не паникуй ты, Гаранин, — тихо ответила Зоя, бросив на меня быстрый взгляд. — Всё будет нормально. Ты главное держись уверенно, но вежливо. Очень вежливо. И не вздумай ей перечить. Понял? — уставилась на меня девчонка.

А вот я, в отличие от комсомольской активистки, как раз паники совсем не испытывал. Ну вот от слова совсем. Скорее, это было здоровое любопытство. Ведь не каждый день с утра пораньше такие райкомовские шишки наведываются в обычную рядовую школу.

«Да пофиг… — усмехнулся я про себя, чувствуя, как внутри меня разгорается азарт. — Варианта было всего два: либо какие-то новости из-за пятничных художеств Игорька, или же приехала насчёт концерта, который мы с Зойкой уже фактически подготовили. Осталось убрать всего пару шероховатостей — и дело сделано».

Мы подошли к кабинету. Зоя глубоко вздохнула и негромко постучала. Она приоткрыла створку и заглянула внутрь:

— Светлана Андреевна, вот, как вы и просили, привела Гаранина, — доложила она и легонько подтолкнула меня в спину.

— Спасибо, Мартынюк, — раздался из глубины комнаты строгий голос Никоновой. — Можешь идти, ты свободна.

Дверь за моей спиной тихо закрылась, отсекая гул школьного коридора. Щёлкнул замок. Я остался один на один со Светланой Андреевной. В комсомольской комнате пахло дорогим табаком и уже знакомым шлейфом «Climat». Никонова сидела во главе стола, где совсем недавно грел свой зад Игорёк, на стуле у окна, поджав под себя одну ногу — поза для официального руководителя в стенах школы была, мягко говоря, немыслимой. В руках она держала дымящуюся сигарету, а перед ней на столе лежала невзрачная папка из плотного серого картона. Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, но стоило мне сделать шаг вперёд, как её взгляд мгновенно сфокусировался на мне. Холодный, оценивающий, но в глубине — всё тот же, поплывший. Она сделала долгую затяжку, выпустила струю дыма в потолок и кивком указала мне на стул.