Финальный аккорд этого вечера вышел тихим и каким-то по-особенному уютным. Буря улеглась, оставив после себя приятную ломоту в мышцах и запах Валиных волос на моей коже. Мы лежали в полумраке, прислушиваясь к тому, как за окном редкие капли дождя отбивают дробь по карнизу.

— Пора тебе, Лёшик, — прошептала Валя, перебирая пальцами мои волосы. — Скоро одиннадцать. Не хочу, чтобы наши соседки-сплетницы утром тебя в подъезде случайно увидели. Да и завтра нам обоим снова на «передовую».

Я нехотя поднялся. Тело казалось налитым свинцом, но в голове была кристальная ясность. Я начал натягивать брюки и футболку. Надевая куртку, я поймал на себе взгляд Вали. Она сидела на кровати, накинув на плечи халат, и смотрела на меня совсем не так, как смотрят на школьника. В этом взгляде было уважение к мужчине, который знает, чего хочет, и умеет это делать.

— В понедельник в депо буду в них, — кивнула она на спинку стула, где аккуратно висели подаренные мной колготки. — Пусть всё управление с ума сойдёт.

— Иди ко мне, — я притянул её к себе для последнего поцелуя.

Я вышел из её подъезда в прохладную октябрьскую ночь. Улицы были пусты, редкие фонари раскачивались на ветру. Я шёл быстрым шагом, чувствуя, как в кармане куртки перекатывается нераспечатанная пачка «Ригли». Весь мир казался мне огромной шахматной доской, на которой я только что сделал свой ход.

Дома я проскользнул в свою комнату бесшумно, как тень. Родители спали. Я аккуратно развесил вещи на стуле, поставил кроссовки «Пума» рядом и лёг в кровать. Засыпая, я уже видел, как завтра распахнутся двери школы и как одноклассники обалдеют, увидев мою новую обувку. Это будет триумф. И я его заслужил.

Утро понедельника встретило бодрящим холодком. После пробежки и турников мышцы приятно гудели, а голова была ясной. Вчерашняя встреча с Валей и груда «фирмы» в шкафу придавали уверенности. Я решил не вываливать на одноклассников всё сразу, чтобы не злить народ раньше времени, поэтому джинсы и куртку приберёг, а вот новенькие «Пумы» натянул. Синие, с ослепительно белой полосой — на фоне советской квартиры они смотрелись как инопланетный корабль. Во дворе, прислонившись к железному столбу, меня уже поджидал Мишка. Традиция. Раньше с нами ещё Ленка Лосева увязывалась, но в последнее время она почему-то перестала выходить. Может, обиделась на что-то, а может, просто почуяла, что ей с нами ничего не светит.

Мишка, лениво жевавший травинку, замер, как только я подошёл ближе. Его взгляд упал на мои ноги и прилип к ним намертво. Травинка выпала изо рта.

— Лёха… это что? — прошептал он, даже не поздоровавшись. — Это же… настоящие? «Пума»?

Он присел на корточки, чуть ли не носом уткнувшись в мои кроссовки.

— Обалдеть! Где взял? В «Берёзке» по чекам? Или родня из загранки припёрла? Сколько отдал, Лёх?

Я только усмехнулся, поправив сумку на плече.

— Места надо знать, Мишаня, — деловито рассмеялся я, глядя на своего друга.

Мишка вскочил, в глазах — дикий азарт и жгучая зависть.

— Слышь, а мне? Мне такие сможешь подогнать? Я бабки найду, у бати в заначке есть, честное слово! Лёха, выручай, а!

— Узнать можно, — протянул я, наслаждаясь долгожданным моментом. — Но вещь недешёвая, да и не обещаю ничего — надо сначала поспрашивать. Ладно, пошли, а то на первый урок опоздаем.

Мы двинулись к школе. Мишка всю дорогу не затыкался, пытаясь выведать, где можно отхватить такие же кроссы. А я шёл, пружиня на импортной подошве, и понимал: это только начало. В душе я похвалил себя за осторожность — правильно сделал, что не стал дразнить окружающих всем прикидом сразу. Дикий дефицит нужно выдавать порциями.

Мишка, как и следовало ожидать, не утерпел. Стоило нам переступить порог раздевалки, как он зычно, на весь вестибюль, проорал: «Серый, глянь, что у Лёхи на копытах!» Через минуту меня буквально впечатали в вешалки. Одноклассники облепили со всех сторон, сопя и толкаясь, лишь бы прикоснуться к «диву дивному». Кто-то пытался разглядеть подошву, кто-то тёр пальцем белую полосу, проверяя фирму на подлинность.

Кое-как я прорвался сквозь этот ажиотаж и направился к кабинету химии на второй этаж. Но не тут-то было: и там одноклассники облепили меня, словно мухи котлету, засыпая теми же вопросами. А Мишка, засранец, стоял в сторонке и довольно скалился, глядя, как мне не дают прохода. В семидесятом эти «Пумы» были для обывателя желаннее, чем орден Ленина. Только Анна Сергеевна, у дверей кабинета которой мы столпились, сумела разогнать эту стихийную демонстрацию.

— В класс, живо! Устроили тут толкучку, как на базаре! — прикрикнула она, однако я заметил, как её взгляд на долю секунды подозрительно прилип к моим ногам.

Первую половину урока класс не затихал. Шепотки справа, смешки за спиной — все обсуждали мой «импорт». По завистливым взглядам я понимал: каждый в этой комнате сейчас готов был продать душу дьяволу за такую обувку. Анна Сергеевна лишь к середине урока сумела навести порядок, да и то то и дело поглядывала в мою сторону поверх очков.

Когда прозвенел звонок, она негромко произнесла:

— Гаранин, задержись. Остальные свободны.

Я внутренне сжался, ожидая нагоняя за дисциплину в классе. Но когда дверь за последним учеником захлопнулась, её тон внезапно изменился. Она подошла ближе, и в её голосе послышались заискивающие нотки.

— Скажи, Лёша… ты ведь парень толковый, комсорг как никак. Не хочешь ли ты иметь пятерку по химии за год? Без лишней нервотрепки и контрольных работ?

Я опешил. Предложение было заманчивым, но с чего бы такая щедрость?

— Анна Сергеевна, я-то конечно не против, — осторожно ответил я. — Только за какие такие заслуги?

Она сначала замялась, поправляя прическу, а потом заговорила быстро, вполголоса. Следующие десять минут мы обсуждали совсем не валентность. Выяснилось, что деньги у неё есть, а вот выхода на качественные вещи — нет. У старшей дочери скоро день рождения, и она очень сильно мечтает о «забугорном» подарке, чтобы не хуже, чем у дочек партийных шишек.

— Понимаешь, Лёша, — в пол голоса проворковала она, — я ведь вижу, что кроссовки у тебя не с нашей барахолки. Помоги достать, а я в долгу не останусь. Пятерка в аттестат — это ведь только начало нашего сотрудничества, верно?

Я смотрел на неё и понимал: мой статус комсорга в сочетании с «Пумами» сотворил чудо. Теперь передо мной была не грозная учительница, а обычный советский человек, жаждущий прикоснуться к заветному дефициту.

Неопределенно пожав плечами, я взглянул Анне Сергеевне прямо в глаза. Ситуация была щекотливая: с одной стороны — годовая пятерка, с другой — 154-я статья УК РСФСР за спекуляцию. Срок по ней давали реальный, и подставлять Вадика, а уж тем более себя, в мои планы точно не входило.

— Я поспрашиваю у знакомых, Анна Сергеевна, — тихо ответил я, понизив голос. — Но стопроцентной гарантии не дам. Сами понимаете, времена сейчас суровые, за такие дела по головке не погладят. Да и опасно это.

Она понимающе закивала, и в её глазах мелькнул заговорщицкий блеск. Я вышел из класса, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. На Вадика у меня были свои большие планы: не вечно же мне в депо спину гнуть, надо и на себя поработать. Только очень аккуратно, чтобы не загреметь в мои-то годы на малолетку.

Но стоило мне выйти в коридор, как я понял: похоже, даже первоклашки знали, что Лёха Гаранин пришёл сегодня в школу в «забугорных» кроссовках. И сейчас я даже не сомневался, что эта новость долетела и до директора.

Следующей была физика, которую вёл такой старичок‑лесовичок с виду, а на деле — очень опытный педагог. В середине урока дверь кабинета бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял комсорг школы Игорь Соколов.

— Простите, Пётр Иванович, — чеканно произнёс он, глядя на старого учителя. — Комсомольские дела не терпят отлагательств. Гаранин, на выход. Срочно.

Учитель только рукой махнул. Игорь взял меня под руку и потащил на первый этаж, в свою каморку. Первые десять минут он работал «по протоколу»: задвигал мне про моральный облик, про авангард молодёжи и про то, что комсомолец должен быть скромен в быту, как строитель коммунизма. Я стоял и слушал это словоблудие, глядя куда‑то в окно, пока запал комсорга школы наконец не иссяк.