Он, охотник, добытчик, не смог прокормить семью. Сам когда-то почти такой же зимой выжил, вытянул, возгордился. Решил, будто всё ему по плечу. И вот так зло, жестоко, боги теперь решили указать ему на ничтожность подобной самоуверенности!

Храбр вспомнил, как впервые увидел Балбеса — тощего, дрожащего, но сердито тявкающего на вышедших из леса охотников. Как бежал от отца, запихнув крохотное куцехвостое создание за пазуху. Как они вдвоём с лисёнком коротали зиму в старой избушке. И невольное купание в замерзшем ручье, и пожёванные с углов шкуры. И много чего ещё, такого малозначительного, но столь важного…

Жгучий ветер загонял норовящие выступить на глазах слёзы обратно в глаза. Отчасти охотник был ему за это даже благодарен. Не дело ему, взрослому мужику, нюни распускать, что бы там ни было.

В памяти неожиданно всплыло лицо отца. Вечно хмурое, с жёсткими, глубокими складками у губ. «Неужто это — урок мне? — подумал Храбр. — Отец, собиравшийся убить лисёнка, показался мне суровым и безжалостным, и я сбежал. А теперь, выходит, сам я должен поступить в разы хуже? Предать друга, прожившего со мной бок о бок долгие годы? Просто потому, что иначе нельзя?»

Боги никак не прокомментировали его страшную догадку, лишь продолжала выть вокруг метель в постепенно сгущающихся предвесенних сумерках.

Низко пригнувшись, против ветра, Храбр побрёл обратно к дому. Не сразу нащупал дверь, ввалился в сени, осыпая пол комьями слипшегося снега. Сердито содрал ледышки, наросшие на усах и бороде.

Лис ждал его в сенях, будто о чём-то догадывался. Он поднял голову, внимательно посмотрел на человека своим единственным зрячим глазом, мутным от старости. Охотник, сколько ни старался, не разглядел в нём ни страха, ни упрёка, только спокойное ожидание.

Храбр опустился на корточки, ласково погладил жёсткую, уже заметно поредевшую от возраста шерсть на голове зверя. Сжал зубы, чтобы слёзы снова не попытались скатиться по щекам.

Вскочил, отошёл, до боли упёрся лбом в шершавую стену. Снова вернулся к лису и принялся наглаживать его так, будто это могло что-то изменить. Будто могло оправдать грядущее предательство. Из груди мужчины рвался глухой отчаянный вой, но он, опасаясь разбудить детей, позволил прозвучать лишь сдавленному прерывистому сипу.

На пороге появилась Ясна.

— Давай лучше я, — прошептала она, но Храбр так зыркнул на жену, что её будто ветром сдуло.

В доме воцарилась звенящая тишина. Заунывно выла метель снаружи, едва слышно сопел Балбес, не пытаясь вырваться и уйти, гулким молотом стучало собственное сердце в ушах охотника, но все эти звуки казались будто бы ненастоящими, внешними, нереальными. А вот тишина, или даже скорее — пустота, стала по-настоящему всеобъемлющей.

— Прости меня, брат, — прошептал Храбр, и его слова прозвучали раскатом грома. — Прости, что я не знаю другого пути. Прости, что я слабый. Прости, что не могу сделать иного выбора.

Лис протяжно вздохнул, как если бы всё понял, и чуть заметно вильнул хвостом. Храбр медленно, словно во сне, вытянул нож. Замер на мгновение, а потом отточенным движением полоснул Балбеса поперёк шеи и отчётливо ощутил, как оборвалось что-то важное в нём самом. Будто лопнула добрая крепкая тетива, и новую нацепить на её место уже не получится.

Через полторы недели, как по волшебству, метели стали утихать. Через три — непривычно резко, словно кто одним махом сдёрнул с земли зимний покров, пришло тепло. Небо, впервые за долгое время, прояснилось, явив пронзительно-голубую высь и низкое, но уже по-настоящему жаркое солнце. Снова пошла охота, в ближней реке заплескалась рыба, а на лицах переживших ужасную зиму людей стали появляться редкие, неуверенные ещё, улыбки.

Только Храбр, казалось, улыбаться разучился. Одинаково суровым оставалось его лицо и когда он шёл на охоту, и когда глядел, как носятся по двору его дети, — все четверо, счастливо избежавшие знакомства с Мораной, — и когда садился за стол в кругу семьи. Если бы ему вздумалось разглядывать своё отражение, он и сам подивился бы тому, как сильно стал похож на своего отца.

Весна меж тем споро вступала в свои права. Дымили печи, мычала и блеяла уцелевшая скотина, громко перекрикивались и смеялись у реки женщины, отвлекая себя от тягостной обязанности стирки. Печаль о мёртвых никуда не исчезла, но радость живых, как всегда, оказалась сильнее.

Прошло ещё семь лет. Старшие сыновья Храбра стали совсем уже взрослыми и частенько сами, без отца, отправлялись в лес, неизменно возвращаясь с достойной добычей. Младший сын и дочь вовсю помогали матери по хозяйству. Ясна, хоть её руки загрубели, а плечи поникли под гнётом прожитых лет, оставалась всё так же мудра и прекрасна. Дом их был крепким и полным, на зависть всем соседям. Здоровенный пегий кобель, послушный любому полувзгляду хозяев, бдительно сторожил ворота или по-щенячьи забавно возился с младшими детьми.

Уважали в селении и Храбра, и его жену. Не раз и не два охотнику прочили стать старостой, но он лишь хмуро мотал головой да отмалчивался. Даже старые друзья уже опустили руки, не надеясь расшевелить его и вернуть былой задор.

Да и что с него требовать? Все обязанности Храбр по-прежнему выполнял, как должно. Ясну и детей не обижал, горькую не пил, на охоту ходил и дом подновлял исправно. А что хмур да нелюдим? Что же, может, такой путь ему сами боги прописали.

В начале лета Храбр привычно собрался в лес, в дальнюю. Старших сыновей, занятых подготовкой к деревенскому празднеству, с собой не взял. На прощание поцеловал Ясну в лоб — тепло, но спокойно, без огня — и, широко шагая по знакомой тропе, вскоре скрылся в лесу.

Прошёл день, два, три. Незаметно минула неделя. Охотник забирался всё дальше в лес, будто неведомая внешняя сила гнала его вперёд. Вроде бы он и не отступал от привычных, знакомых троп, но понемногу ласковый шёпот листвы сменялся ароматами хвои, и вот уже Храбр обнаружил себя пробирающимся по огромным валунам, укрытым пушистым ковром мягкого мха, под сенью сосен, столь высоких и прямых, что, казалось, царапают небеса.

То здесь, то там, выскакивали из густых зарослей цветущей черники вспугнутые куропатки, а чуть поодаль, в просвете между деревьями, посвёркивала безмятежная водная гладь.

Охотник подумал о том, что надо бы уже и поворачивать назад, слишком далеко он забрёл от привычных охотничьих мест, а по такому теплу шкуры, даже просоленные и вытертые золой, лучше долго не таскать. Но слишком завораживающим казался незнакомый пейзаж, и Храбр медленно двинулся в сторону залива.

Солнце уже клонилось к закату, когда охотник вышел к длинному, сплошь заваленному громадными каменными бульниками ущелью, преграждающему ему путь к манящему водному простору. Он досадливо цыкнул зубом, взобрался на самый край, чтобы оглядеться и высмотреть верную дорогу, и тут камень, на котором он стоял, предательски накренился. Храбр взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но земля ушла из-под ног, и он полетел вниз, не успев даже испугаться или выругаться. Лишь одна мысль мелькнула напоследок: «Вот так? Глупо!»

Без чувств Храбр пробыл недолго: когда он открыл глаза, небо ещё оставалось светлым, лишь в ущелье, где он оказался, залегли холодные глубокие тени. Он попробовал пошевелиться — и не смог. Голову ещё удавалось с некоторым усилием чуть повернуть влево-вправо, а вот ни руки, ни ноги доводов разума слушаться не желали.

Мужчина горько усмехнулся. Он отлично понимал, что это значит. Ну что же, Ясна с такими сыновьями не пропадёт. Да и дочка растёт красавицей, от видных женихов скоро отбоя не будет… Храбр принялся смотреть на проплывающие по небу редкие облачка. Боли не было, только лёгкая печаль и досада на то, что он пропал столь бестолково и несвоевременно.

Пролежал он так невесть сколько времени и начал уже то ли задрёмывать, то ли вновь впадать в забытьё, когда совсем близко услышал тихий шорох. Из-за большого камня по левую руку показалась звериная морда. Рыжая, узкая, остроносая. Лисья.