Лисенок посмотрел на него глазами-бусинками, повертел несуразной башкой, прислушиваясь, а потом продолжил своё бестолковое занятие.

Охотник вздохнул, тронул согревающуюся воду. Та была уже немного тёплой. Пока что вытекла едва ли треть. Парнишке показалось, что капать начало чуть быстрее, и он переместил короб так, чтобы влага попадала только на камни очага, а не в огонь. Ветки и так заканчивались слишком быстро, а идти наружу вновь не хотелось.

При свете пламени он промыл укус на руке. С беспокойством увидел, что тот плеснул гноем. Шипя от боли, постарался выдавить всю скверну и сполоснул ладонь сызнова. За неимением лучшего, присыпал ранку золой и замотал чистой тряпицей из сумки.

В котелке, опустевшем на две трети, побежали уже тонкие нити пузырьков, и Храбр решил, что искушать дальше судьбу не следует. Раскрошил в воду несколько сухарей, перемешал добытой из сумки ложкой и принялся жадно пить получившуюся безвкусную тюрю. Тепло приятно разлилось по телу, но сил отчего-то не прибавилось. Напротив, спать захотелось пуще прежнего.

Парнишка ещё немного посидел, глядя на огонь.

Он понимал, что следует пополнить запасы пищи. А значит — выйти наружу, в холод, и охотиться. Но поблизости от избушки добычи могло и не оказаться, а случайно потерять чудом обретённое убежище было страшновато. Раньше Храбр выходил на промысел только с отцом. Сам он тогда считал себя уже состоявшимся взрослым охотником, но сейчас, оказавшись предоставлен сам себе, отчего-то постыдно трусил.

Можно было попытаться хотя бы починить короб-котелок. Но даже на это не было сил. Храбр смотрел, как догорают в очаге последние ветки, и не двигался. В голове шумело, ватная усталость наваливалась со всех сторон. Убрав с лица волосы, охотник почувствовал, что лоб у него очень горячий. Может быть, конечно, слишком близко к огню сидел, распалил лицо… Но парнишка уже чувствовал, что дело не в этом.

Он знал, что такое бывает от грязных ран. Или если лихоманка тронет своей ледяной рукой. Но здоровье у Храбра всегда было отменное, не с чего ему бы и сейчас слечь, будто мальцу, перебегавшему на морозе!

Тяжело поднявшись, юный охотник укоризненно посмотрел на лисёнка:

— Ну, вот, брат. Я тебя спасал, а ты меня, может быть убил, — и повалился на лежанку, моментально уплыв то ли в сон, то ли в забытьё.

Долго, невообразимо долго по внутренним ощущениям, Храбр валялся в липком, накатывающем волнами, полубреду-полусне. Иногда он выныривал, оглядывался во мраке, удивляясь, что до сих пор жив. Вставал, шатаясь, выбирался из землянки по нужде, да жадно хватал горсть снега пересохшим горячим ртом. Наверное пару раз ему даже хватило сил и соображения разжевать сухарь, чтобы хоть немного восстановить силы. Впрочем, может быть, то было только намерение. Возвращался к своей лежанке парнишка всегда с большим трудом и уже в не слишком ясном сознании.

Вроде бы, лисёнок был рядом. Кажется, он копошился в сумке, тыкался холодным мокрым носом в ухо и даже спал у ног, свернувшись в тёплый комок. А может быть, то юный охотник, оставшийся в одиночестве и уже не верящий в спасение, придумывал себе успокоительные уютные образы.

Так или иначе, но крепкое молодое дело потихоньку победило хворь. Да и прошла-то, скорее всего, никакая не вечность, а всего пара-тройка дней. За стенами домика по-прежнему танцевала зима.

Храбр открыл глаза и с удивлением понял, что туман в голове отступил. Невероятно сильно хотелось есть. Одежда, пропитавшаяся потом, воняла немытым телом и диким зверем, зато прокушенная рука болела уже совсем несильно, и ранка явно заживала.

Перевернувшись на бок, охотник уткнулся щекой во что-то мягкое, маленькое, тоже распространяющее отнюдь не аромат полевых цветов. Осторожно протянув руку в темноте, охотник ощупал находку. Мышиный трупик. Это что же, настолько сильной была терзавшая его лихоманка, что мелкое зверьё окрест попередохло? Парнишка приподнялся и услышал, как на пол соскользнула ещё пара мёртвых грызунов.

Возле лежанки зашуршало, засопело и остроносая лисья мордочка, высунувшись откуда-то сбоку, сунула уроненную мышь точнёхонько в ладонь парня. Тот хрипло рассмеялся, поняв наконец в чём дело, и зверёныш тут же отпрыгнул, испуганно тявкнув.

— Да ты, балбес, оказывается, заботился обо мне! — ласково сказал Храбр. — Спасибо. Но мышей ты всё-таки лучше сам лопай, ладно?

Он поднялся, потянулся, с удовольствием ощущая, что слабость в теле осталась только от голода, не от болезни. Ну, да это уже поправимо. Охотник потянул на себя дверь, впуская свежий морозный воздух, и глубоко вдохнул. Эх, сейчас бы помыться ещё!

Лисёнок тем временем выбрался наружу через окошко для дыма, обежал избушку и заскакал по снегу как самый обычный щенок. Он явно радовался, что бестолковый человек прекратил спать и взялся за дело.

Снова разведя огонь и согрев воды в протекающем коробе, Храбр покрошил туда пару сухарей, с огорчением отметив, что в сумке припасов осталось уже совсем немного. Выпил тёплое варево, обтёр лицо и руки снегом. Попытался подманить своего рыжего приятеля, но тот в руки даваться не спешил, лишь суетился в полумраке возле сумки, явно намекая, что неплохо бы добыть из неё что-нибудь вкусненькое.

— Извини, приятель, — Храбр виновато развёл руками. — Сыр мы с тобой весь прикончили. Сухарями тебя, зверя лесного, и вовсе кормить не след. Съешь ты уже этих доходяг, а?

Он поднял одну из мышек за хвост и кинул лисёнку. Тот внимательно обнюхал подношение, глянул на человека укоризненно, но послушно захрупал.

— Вот и хорошо, вот и молодец, — улыбнулся охотник, подкидывая зверю оставшихся грызунов. — Добытчик ты мой.

Боги явно благоволили Храбру, потому что охота сразу пошла удачно. На небольшом удалении от избушки ему удалось подстрелить трёх крупных белок. Мясо, конечно, не разлакомишься: жёсткое, жилистое, но всяко лучше, чем ничего.

Решив не искушать судьбу надеждами на добычу поприличнее, парнишка расставил силки, вернулся в своё временное жилище и принялся осторожно снимать с белок богатые зимние шкурки. Вдруг удастся сохранить их на морозе да принести домой? В походной обстановке, без соли и дубильного раствора их, понятное дело, нормально не выделаешь, только попортишь. Да и времени это занимает немало. Ну так и отец ведь их разве что солью натирает в дороге.

Лисёнок сидел поблизости: чуть дальше, чем можно дотянуться рукой, но всё-таки уже вместе с человеком. Смешно вертел башкой с огромными ушами. Стоило охотнику отвернуться, он тут же попытался уволочь свежеснятую шкурку, а когда Храбр сердито прикрикнул — оскалился и даже попытался зарычать.

— Э, нет, братец, — молодой охотник покачал головой. — Нам порядок нужен. Сейчас я ем, — он указал на пекущихся над углями двух белок, — Потом, когда я скажу, обедаешь ты, — он кивнул на третью тушку, сырую и не выпотрошенную.

Лисёнок, будто понял его, улёгся на земляной пол, обернувшись куцым хвостом, и принялся ждать.

Ночью он, конечно же, добрался до подвешенных у входа на морозе шкурок и знатно их изжевал. Все три. Вероятно, исключительно из вредности и упрямства. Храбр, поглядев на растасканные по всему полу слюнявые огрызки, только вздохнул.

— Ну, балбес ты и есть, — сказал он, сметая наскоро собранным из веток веником остатки лисьего пиршества к выходу.

Прошёл ещё день. И ещё. А потом обороты солнца и вовсе сложились в непрерывную однообразную череду.

В этой части леса промысловики, похоже, не бывали давно, и зверьё осмелело. Каждый день приносил какую-нибудь добычу. Однажды Храбру довелось даже подстрелить оленя, и они с Балбесом пировали почти неделю.

Не раз и не два парнишка думал о том, что нужно уходить, искать дорогу домой или к любому другому человеческому селению. Но так же неизменно его останавливало то, что он совершенно не представляет куда идти. Солнце, гораздо чаще теперь радующее взор на небосводе, позволяло определить только примерное направление. Промахнуться в бескрайних лесах мимо маленькой деревушки или знакомой дороги — раз плюнуть. И что тогда? Снова ночевать под корягами? А если вновь ударят сильные морозы?