Он уселся в снег, распотрошил сумку, сунул за щёку очередной сухарь, а для лисёнка отломил кусок сыра.

— Ну-ка, смотри, какое вкусное! — он пристроил сыр на ладони, но руку протягивать не стал, а положил себе на колени.

Лопоухий спутник принялся водить носом. Приподнялся на дрожащих от усталости лапах, потянулся было к угощению, но чего-то вдруг перепугался, тявкнул и отскочил.

Храбр ждал.

Зверёныш предпринял новую попытку «подкрасться». После нескольких таких подходов, наконец, подхватил угощение и с урчанием заглотил его почти мгновенно.

— Ну? Давай я теперь понесу тебя? — парнишка отщипнул ещё кроху сыра и поводил ею перед носом рыжика.

Расстегнул верхнюю одёжу, выпустив наружу облачко пара от разгоряченного тела. Перехватил рыжика ладонью поперёк тощего пуза и ловко сунул за пазуху. Лисёнок сердито заверещал, задрыгал лапами, но, ощутив в раззявленной пасти ещё порцию лакомства, притих и деловито зачавкал.

— Вот, то-то же, — пробурчал Храбр и осторожно поднялся.

Его маленький спутник вонял неимоверно. Парнишка поморщился и тут же невольно ухмыльнулся, подумав, что для зверёныша он сам, наверняка, пахнет ничуть не лучше. Ну да ничего, пусть привыкает.

Охотник оглядел бесконечную череду чёрных древесных стволов впереди и сделал очередной шаг. А затем ещё один, и ещё. Нужно было идти и дойти. Иначе погибнет этот лопоухий рыжий балбес без присмотра. Нехорошо получится.

Ночь длилась и длилась. К счастью, обошлось хотя бы без новой метели. Но вот потихоньку небо начало сереть поздним зимним рассветом.

Храбр переставлял ноги медленно, с трудом, будто в бреду, окончательно растеряв все мысли, ощущения и утратив чувство реальности. Осталась только обволакивающая ватная усталость, да неимоверное упрямство, за которое парнишку так часто журила мать.

Наверное стоило поискать новое убежище и отдохнуть хотя бы несколько часов. Совершенно точно следовало перекусить и сжевать немного снега, чтобы утолить жажду. Но молодой охотник был уверен: стоит ему сейчас остановиться, и он уже не сможет сделать ни шагу. А это — верная смерть. Впрочем, почти такая же верная, как брести неизвестно куда, надеясь непонятно на что.

Когда совсем рассвело, Храбр понял, что его земной путь окончен. Не осталось у него больше сил даже на единственный крохотный шажок. Парнишка остановился, покачиваясь от усталости и, не поднимая головы, прошептал:

— Прости, отец. И, матушка, ты тоже прости меня, дуралея, если сможешь. Белава… и ты не держи зла, коль был плохим братом…

Он медленно, негнущимися пальцами растянул завязки кожуха на груди, где пригрелся его рыжий спутник, неловко вытряхнул испуганно пискнувшего лисёнка на снег.

— И ты прости, брат, — губы уже еле слушались. — Хотел тебя выручить, а погубил нас обоих.

Зверёныш непонимающе уставился на человека, дрожа от внезапно обрушившегося со всех сторон холода. Потом принюхался, засуетился и юркнул за ближний сугроб.

«Вот то-то и оно, — грустно подумал Храбр, опускаясь на колени. — Прав был тятька. Дикий зверь — он дикий и есть. Отогрелся, поел — и ходу».

Острая мордочка вновь показалась из-за снежного вала. Лисёнок неуверенно тявкнул, приблизился на пару шагов, припадая к земле. Уставился выжидающе. По сердцу молодого охотника разлилось приятное тепло: «всё ж таки привязался, не хочет меня оставить», но он смог лишь вяло махнуть рукой и пробормотать:

— Иди уже! Видишь, не могу я!

Зверёныш снова тявкнул и беспокойно затоптался на месте. Храбр, невесть как собрав остатки сил, не поднимаясь, прямо на четвереньках, прополз немного вперёд. Лопоухое недоразумение попятилось и скрылось в темной щели за приоткрытой… дверью?!

Молодой охотник, словно только проснулся, оглядел громадный сугроб. Уж больно правильная у него оказалась форма! Неужто старая охотничья избушка?

Со слабым стоном взметнув себя на ноги, Храбр сделал шаг, другой. С усилием толкнул дверь. Та, протяжно заскрипев, отворилась внутрь. В помещении было темно: для таких времянок окна никто не мастерил: лишь узкое отверстие, чтобы вытягивало дым от очага. Сейчас оно, понятно, завалено было снегом.

Пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок, Храбр притворил за собой дверь и наощупь двинулся вдоль стены, громко шаркая по промёрзшему земляному полу деревянными подволоками. По уму стоило бы отвязать их и оставить у входа, но парнишка не хотел искушать судьбу, лишний раз наклоняясь. Боялся, что не распрямится уже после этого.

Очень быстро он наткнулся на грубо сколоченную лежанку, с накиданными на неё шкурами. Те пахли плесенью и мышиным помётом, но показались охотнику сейчас самой вожделенной периной на свете. Он пристроил у стены лук, хлопнулся на жалобно хрустнувшие доски, кое-как распутал ремешки подволок и растянулся на лежанке в полный рост, одновременно смеясь и плача от облегчения. Сумку сунул под голову, натянул вместо одеяла вонючие шкуры и почти сразу провалился в глухой сон без сновидений.

Довольно скоро его потревожило копошение совсем рядом с лицом. Лисёнок, встав тощими передними лапчонками на край лежанки сосредоточенно чавкал, пытаясь выжевать из походной сумы сыр, прямо насквозь.

«Так вот ты чего вернулся, подлец, — усмехнулся Храбр. — Не за мной вовсе… Впрочем, поесть — это хорошо, это нужно».

Он шуганул зверёныша, распутал завязки сумки, разломал остаток сыра. Больший кусок сунул в рот, меньший — бросил спутнику. И снова заснул. Кажется, ещё до того как закончил жевать.

Проспал Храбр очень долго. По крайней мере, когда он кое-как продрав глаза высунулся за дверь избушки, в сером зимнем небе уже потихоньку разгорался новый рассвет.

Голова была тяжёлой, ватной. Ужасно ныла прокушенная ладонь, саднило горло. Несмотря на долгий беспробудный сон, парнишка совсем не чувствовал себя отдохнувшим. Лисёнок же, наоборот, выбравшись вслед за ним, радостно прыгал по снегу, не подходя близко, но и не убегая.

Молодой охотник припомнил, что зверёныш, вроде бы, забирался на лежанку. Возможно даже дрых рядом, пользуясь теплом человеческого тела. А сейчас вот делает вид, будто и не при делах совсем. Дурачок.

— Буду звать тебя «Балбес» — хрипло сообщил Храбр и раскашлялся. Определённо стоило развести огонь и приготовить хотя бы горячего питья. Да и сухарей ещё в сумке должно было немного остаться…

Парнишка замечтался о густой наваристой домашней каше, и в его животе громко заурчало. По колено проваливаясь в глубокий снег, Храбр проковылял вокруг домика, разгрёб отверстие дымоотвода. Отошёл чуть подальше и наломал сухих промёрзших веток с поваленного дерева.

Вернулся, бросил охапку на пол, попытался при свете распахнутой двери разглядеть обстановку. Избой точно не пользовались уже несколько зим. На земляном полу шуршали сухие сморщенные листья. У очага лежали длинные щепки, отсыревшие от времени и наверняка непригодные.

На крюке в одной из стен висел закопчённый берестяной короб, в котором явно неоднократно кипятили воду. Храбр бережно взял его в руки, пригляделся. Может, ещё и не совсем рассохся.

Вытянув из сумки немного сухого трута, кремень и кресало, парнишка принялся разводить огонь. Очень мешала боль в ладони, но через несколько минут от трута потянулся тоненький дымок, заплясали крохотные язычки пламени.

Дождавшись, пока займутся ветки потолще, Храбр набрал в короб снега и пристроил его над пламенем. Из треснувшего угла вода с шипением капала на угли, но не слишком быстро. Охотник надеялся, что она всё-таки успеет согреться, прежде чем вытечет вся.

Лисёнок недовольно копошился у входа, скрёб дверь, которую Храбр прикрыл, чтобы не выпускать тепло. Такие избы всегда топили «по-чёрному», и дым, хоть и уходил в отверстие у крыши, всё равно раздражал чуткий нюх непривычного к нему зверёныша.

— Ну что ты егозишь? — недовольно буркнул Храбр. — Тепло ведь, хорошо.