— Ну, чего шарахаешься, балбесина? — мирно спросил охотник и полез в сумку за сыром. Зверёныш навострил уши и смешно склонил голову набок.

— На уже, лопай! — в этот раз Храбр отломил побольше и бросил новому приятелю. Сам, подумав, тоже сгрыз чуть не половину оставшегося куска, да ещё сухарём закусил. Идти ведь нужно, и неблизко.

Вмиг заглотнув угощение, лисёнок уселся на куцый хвост, немного подождал и, не получив добавки, неуверенно, тоненько тявкнул.

— Экий ты жадный! — погрозил ему пальцем парнишка, тщательно завязал сумку и полез наружу.

В лицо плеснуло холодом, колко ужалили кожу танцующие снежинки. Белая, не стихающая ни на миг, круговерть окутала, казалось, весь мир. Метель танцевала меж стволов деревьев, взмывала к серому, без единого просвета, небу, бросалась вниз, словно охотящийся сокол… и очень-очень тщательно сглаживала любые отметины давешних передвижений.

Застонав от отчаяния, Храбр принялся шарить перед лазом в яму, где наследил вчера больше всего, но даже тут натыкался лишь на ровное белое покрывало. Что уж говорить про лёгкие, едва вдавленные в наст, полосы от лёгких подволок? Да и их сами, отвязанные вчера впопыхах и почти бездумно, он едва разыскал у входа, раскопав наметённый за ночь слой снега.

Стиснув зубы до скрежета, чтобы сызнова не поддаться бессильному детскому отчаянию, парнишка забрался обратно в убежище. Зверёнышу передвижения спутника не понравились, он забился в самый дальний край ямы и сердито, коротко тявкал, аж подпрыгивая от усердия.

— Не ори ты, — буркнул охотник. — Без тебя тошно!

Он скрючился, уперев лоб в колени и медленно рассасывая ледышку, чтобы утолить жажду. Выходить наружу сейчас, в метель, не имело никакого смысла. Следов и так уже нет, а пытаться угадать направление, не имея в ориентирах даже солнца — верная смерть. Тут бы и отец не справился.

А может он не бросил непутёвого сына? Надежда обожгла душу не хуже пламени, заставила встрепенуться.

Что, если Ждан, поспав лишь пару часов, вышел по следу его, баламута, ещё затемно? До того, как разыгралась метель? Может быть, он уже совсем рядом?

Храбр снова высунулся наружу и со всей дури — а было её, вестимо, немало — заорал:

— Тя-я-ятька! Я ту-ут! Это я-я!

Прислушался.

Потом поорал ещё, всласть, чтобы хоть душу отвести. Ответа, понятное дело, так и не дождался. Только голос охрип, а в горле начало ощутимо саднить.

Лисёнок зарылся в листья и лежал ни жив, ни мёртв, надеясь, наверное, что сумасшедший человек про него не вспомнит.

— Ну ладно тебе, ладно, — примирительно просипел Храбр, снова закапываясь в листья. — Не боись. Нам, видать, весь день тут пережидать придётся.

Чуть погодя зверёныш вылез, подобрался поближе. С интересом обнюхал торчащую из листьев подошву.

Юный охотник лежал неподвижно, копя силы и приглядываясь в полумраке к ушастому недоразумению, устроившемуся поблизости. Совершенно ясно он понимал, что минутная слабость, недостойная охотника, завела его так далеко, что, возможно, уже и нет возврата, но начать по-настоящему сожалеть о содеянном почему-то никак не получалось. Возможно, когда закончатся последние припасы… А сейчас, вроде как, и ничего: тепло, не совсем голодно, не слишком одиноко.

Дневные часы тянулись медленно, бестолково. Храбр то задрёмывал, проваливаясь в череду смутных тревожных видений, то просыпался, чутко прислушиваясь к песне ветра снаружи. Когда подступала зябкая голодная слабость, парнишка потихоньку рассасывал маленький кусочек сухаря или ледышку.

Ближе к вечеру снаружи стало совсем тихо.

Резко вынырнув из очередного сонного омута, охотник закопошился, полез наружу. Взгляду его, как и вчера, предстали позолоченные закатом облака и первая далёкая звезда на почти очистившемся небе. Парнишка крепко задумался. С одной стороны, выбираться из хорошего укрытия на ночь глядя — идея, достойная человека, которому совсем опостылело житьё на белом свете. С другой — дни уже давненько не радовали ясной погодой и надеяться на то, что завтра всё чудесным образом поменяется — тоже не приходилось. А если снова метель?

— А ты что думаешь? — Храбр обернулся к тёмной норе.

Оттуда недовольно чихнули. Через мгновение наружу высунулась острая любопытная мордочка. Сохраняя безопасное расстояние, лисёнок выбрался на свежее снежное полотно вслед за человеком, пошевелил несуразными своими ушами и свечой нырнул в ближайший сугроб. Вылез он оттуда уже с мышью в зубах.

— Э, дружочек, да не такой уж ты и беспомощный! — улыбнулся парнишка.

Рано радовался. Зверёныш разжал пасть и принялся рассматривать свою добычу, смешно вертя головой.

— Ну, ешь, чего ты? — подбодрил его Храбр.

Рыжик неуверенно ткнул мышь носом. Она тотчас решила, что уже достаточно искушала богов бездействием, и принялась улепётывать. Бестолковый лисёнок заскакал вокруг, безуспешно пытаясь прихлопнуть её лапой. Тут уж парнишка не выдержал, в несколько шагов догнал добычу спутника и поднял её за хвост. Возмущённо потряс зверьком в воздухе.

— Это — еда! — попытался объяснить он. — Твоя еда! Гораздо лучше, чем сыр!

Спасённый им вчера балбес уселся на снег, обернувшись убогим хвостиком, старательно вытаращил глаза и уши, но явно ничего не понял.

Храбр протяжно вздохнул, сжал мышь в ладони. Под рукавицей тихонько хрупнуло. Он бросил мёртвого зверька под нос лисёнку и ещё раз повторил:

— Ешь!

Тот принюхался, потыкался носом, и наконец медленно, неуверенно зачавкал, роняя на снег розовые капли.

— Ну вот и хорошо. Хоть ты сытый будешь.

Парнишка выудил из ямы сумку, лук и тул со стрелами, принялся прилаживать к ногам подволоки. Нужное направление, тоже, вроде бы, удалось прикинуть. А дальше уж — воля богов. После дневного снегопада воздух стал суше, да и мороз уже не так жёг кожу, как прошлой ночью. Всё ж таки — дело к весне. Может, и повезёт выбраться? А если выйти не навстречу тятьке, а прямо к деревне, там уж и Белава с матушкой не дадут умертвить смешного и уже почти ручного кутёнка.

В последний раз поглядев на покинутое убежище, Храбр потихоньку зашорхал в нужную, как ему казалось, сторону. Лисёнок, спешно дожрав мышь, метнулся было к нему, потом — к норе, чуть поразмыслил пустой головенкой и затопал следом, по оставленной человеком полоске следов. Тот удовлетворённо ухмыльнулся. Ничего, нормальная собака получится из этой лисы, дайте только время.

И потянулась освещённая круглой белой луной ночь, ещё более бесконечная, чем минувший пустой день.

Мир вокруг был абсолютно безмолвен. Лишь чёрное и белое, белое и чёрное. Уже через час Храбру причудилось, будто он движется где-то уже совсем не в настоящем лесу, оставшись единственной чужеродной искоркой в навеки замершем царстве Мораны. Он оглянулся на лисёнка. Тот пока упорно прыгал по снегу следом, не приближаясь, но и не отставая.

Парнишка сквозь рукавицу потёр прокушенную ладонь. За минувший день она снова разнылась. По уму следовало бы промыть ранку отваром коры дуба или хотя бы мёдом смазать, но ни того, ни другого, понятное дело, под рукой не было. Зато боль удивительным образом возвращала к реальности и напоминала юному охотнику о том, что он всё-таки еще не пересёк невидимый порог, отделяющий мир живых от мира мёртвых.

И он шёл, и шёл, и шёл. На одном упрямстве, уже понимая, что не видит никаких знакомых ориентиров, но не желая останавливаться.

В какой-то момент, обернувшись, он увидел, что лисёнок остался далеко позади и улёгся в снег. Пришлось возвращаться.

— Устал? — выдохнул Храбр вместе с густым облачком пара и склонился над рыжиком. Тот предпринял слабую попытку отползти, но силы, похоже, совсем покинули его.

— Ну, ты бы погавкал мне в спину, что ли, — укоризненно заметил парнишка, сам радуясь недолгой передышке. — Голосина-то у тебя куда больше, чем ты сам.

Он потянулся подхватить зверёныша, но тот в ответ сердито лязгнул зубёнками.

— Э, не, так не пойдёт! — погрозил пальцем охотник.