Мужчина продолжал промышлять охотой и в совершенстве освоил непростое искусство выделки шкур. На ярмарках его товар всегда ждали, покупатели порой чуть ли не дрались за него, хотя сам Храбр и не выезжал из деревни, опасаясь однажды столкнуться с прежней роднёй, разбередить уснувшую горечь. По счастью, его приятель, Грач, оказался прирожденным торгашом и всегда привозил хорошую выручку.

Балбес, остепенившийся, попривыкший к деревенской жизни и уже не такой резвый, всё так же таскался за хозяином, но теперь больше для компании, чем для охоты. Новое поколение деревенских собак, выросшее с лисом бок о бок, воспринимало его уже как данность и досаждать, наконец, перестало. Храбр с грустью посматривал на разленившегося приятеля, понимая, что тот неуклонно стареет, и гадал, сколько им ещё отмерено вместе бродить по лесным тропам.

Но когда старшие сыновья начали раз за разом выбираться с отцом в лес и потихоньку осваивать азы его мастерства, охотник, глядя на их ловкие руки и зоркие глаза, утешился и окончательно решил, что, несмотря на сумбурное начало, жизнь его всё-таки удалась.

И стоило ему прийти к такому выводу, боги решили напомнить, что бытие человеческое — не сплошной хлеб с мёдом.

Сначала лето выдалось холодным и дождливым: пшеница, толком не вызрев, попортилась прямо на корню, почва превратилась в липкую холодную грязь, а жухлая трава не дала скотине возможности за время тепла отъесть бока к зиме. Охота раз за разом не задавалась, будто звери и птицы ушли искать лучшей доли в иные места.

А потом, на исходе осени, в деревню заглянула лихоманка, да и решила остаться. Чуть не половина народу, от мала до велика, слегла с горячкой и сухим болезненным кашлем. Ясна сбивалась с ног, дни и ночи пропадала у постелей больных, отпаивая их укрепляющими отварами и бормоча целительные заговоры. Но запасы лекарственных трав быстро редели, а хворь продолжала уносить жизни, одну за другой. В числе первых ушла старуха-знахарка, и молодая ведунья осталась совсем одна перед лицом неведомой напасти.

Дом Храбра и Ясны стоял на отшибе, у самого леса. То ли поэтому, то ли по милости богов, ни они сами, ни их дети не заболели. Может быть, ветер, гулявший по открытому месту, уносил заразу прочь, а может помогли окуривания всех углов можжевельником и полынью. Кто теперь скажет? Да и вряд ли это на самом деле важно.

И снова Храбр мысленно, а то и вслух, когда никто иной не слышал, благодарил богов за невиданное везение.

Прошло ещё немного времени, засвистели ледяные ветра, с неба повалили пушистые белые хлопья. Мор ушёл, оставив после себя свежие могильные холмики, быстро скрывшиеся под толстым зимним покровом. Лютые морозы сменялись метелями, снегу навалило по самые крыши, и из дома порой проще выбраться было через окошко под крышей, чем откапывать входную дверь.

Кладовая предательски быстро пустела: всё ж-таки четверо растущих детей — это тебе не лисёнка прокормить. Храбр пробовал выбираться на охоту, но тщетно: далеко отходить было опасно, вьюга повадилась налетать резко, без предупреждения, будто науськанная злыми силами, а поблизости от деревни не удавалось сыскать не то что живого зверя, но даже и жалкой цепочки следов. Всё живое будто бы попряталось в норы и берлоги, пережидая кошмарное ненастье.

К концу зимы в доме оставалась лишь горсть серой муки да несколько скукожившихся в подполе корнеплодов, которые раньше и в голову бы не пришло принять за запас еды. У соседей дела обстояли не лучше, вслед за моровым поветрием жизни начал уносить уже голод, так что не к кому было даже обратиться за помощью.

Дети, прежде шумные и непоседливые, теперь больше лежали на полатях, почти не переговариваясь. Они не плакали, отлично понимая, что слезами делу не поможешь, лишь смотрели на родителей огромными, запавшими глазами, и эти взгляды были страшнее любого крика.

В тот вечер Ясна, осунувшаяся и будто почерневшая от горя, прижалась к мужу, ища тепла и утешения. Дрова тоже берегли, опасаясь, что весна выдастся затяжной и холодной, если всё же удастся до неё дожить. В доме было холодно, люди прятались от стужи под тёплыми меховыми шкурами. Даже старый лис тихо сопел где-то в ногах у детей, в качестве исключения пущенный спать вместе с людьми.

— Храбр, — прошептала женщина, — Неужто наши последние дни пришли? Погляди на детей! От них верно одни тени остались. Ужели ты ничего не сделаешь?

Мужчина тяжело вздохнул. Что толку в таких вопросах? Они и так роились у него в голове, затуманенной голодом и слабостью, без перерыва. Вот только сделать и правда ничего было нельзя.

— Зверь попрятался, — он уткнулся лицом в поредевшие волосы Ясны, втянул запах дыма. — Я ведь ходил сегодня оглядеться, едва с опушки дорогу назад нашёл, так замело. Руки вытянутой было не видать.

Жена перевела дыхание, явно собираясь с духом.

— Есть решение, — тихо произнесла она. — То, которое позволит нам и нашим детям протянуть ещё неделю, а то и две. Восстановить силы. А там, глядишь, и развеснеется, смилостивятся боги!

Храбр непонимающе нахмурился. Подумал даже, что у Ясны от голода уже в голове помутилось. А потом, наконец, понял, что она имеет в виду. Вздрогнул, отстранился, прорычал тихо, но зло:

— Нет!

— Балбес уже стар, — Ясна мягко тронула мужа за руку, поглядела умоляюще. — Он почти слеп на один глаз и хром на переднюю лапу. Он совсем уже не выходит с тобой за околицу. В радость ли ему такая жизнь? Да и до весны он вряд ли протянет. А наши дети будут жить, если мы их накормим. Подумай! Подумай сегодня разумом, но не сердцем!

— Он — часть нашей семьи, — сердито прогудел Храбр, уставившись в стену, чтобы не видеть заблестевших в глазах Ясны слезинок. — Уж проще мне руку себе отнять, чтобы накормить вас всех!

— Ты сам знаешь, что я верно говорю, — женщина упёрлась лбом в широкую спину мужа. — И будь моя воля, будь хоть какой-то другой путь, я бы и сама никогда таких слов на волю не выпустила. Ты ведь знаешь! Знаешь? — она попыталась заглянуть охотнику в глаза.

Он знал.

Сколько раз долгими зимними вечерами Балбес сворачивался у подола Ясны, согревая ей ноги? Сколько раз Храбр шутливо грозил, когда жена втихаря подсовывала лису лакомые кусочки из своей тарелки? Нет, не извести его она хочет, а действительно не видит иного выбора… Дети важнее.

И для него самого они должны быть важнее. Так отчего же никак не принять единственное оставшееся решение? Почему всё нутро от такой мысли будто перекручивает, как простыню в день стирки?

Неправильно, бесчестно, не по совести!

На душе у Храбра сделалось так темно и гулко, что хоть волком вой. Он накинул шубу и выскочил вон, в метель, просто чтобы не оставаться в доме, пропахшем отчаянием и предательством.

Ветер швырял в лицо Храбра колючий снег, сек щёки, норовя выудить из-под добротной шубы последнее тепло. Мужчина вернулся в сени, схватил лук и колчан со стрелами, снова выбрался наружу и пошёл, упрямо насупившись, почти на ощупь, в сторону леса.

Подстрелить хоть белку, хоть синицу! Любую живность, которую можно отправить в похлёбку, получив хоть какой-то сытный навар! Отсрочить ещё на день, на два, возвращение к чудовищным словам жены…

А может быть, уже завтра выглянет солнце?

Храбр прошёл шагов едва ли пятьдесят, когда метель сгустилась настолько, что кроме неё в окружающем мире не осталось абсолютно ничего. Белый беспросветный мрак стегал охотника со всех сторон, налетал разъярённым коршуном, хватал за одежду. Мужчина остановился, понимая, что если сделает ещё хоть шаг — точно не найдёт обратной дороги. Замёрзнет здесь, в двух шагах от собственного дома, и толку от его смерти не будет никакого.

Повернуть обратно, внести в дом собственное поражение тоже не было никаких сил. Поэтому Храбр просто бессмысленно стоял, сжимая кулаки и пытаясь выплеснуть отчаяние, раздирающее грудь, в окружающую его белёсую круговерть.