Мне не нужен её неуверенный кивок, чтобы понять, что я прав; я видел её сегодня утром, и достаточно часто видал в своё время, как трахает этот здоровенный ублюдок. Из нас пятерых только Джаспера когда-либо заботила приватность. Я так и не смог решить, благословение это или проклятие, что мне никогда не доводилось видеть Джаспера доминирующим над кем-то другим.

То, как глаза Иден подёргиваются пеленой похоти, нисколько не помогает унять мой стояк.

Я прочищаю горло и продолжаю:

— Но тебе всё равно понравилось. Для некоторых людей такое обращение просто заставляет чувствовать себя более желанными. Словно другой человек никак не может тобой насытиться. Боль и удовольствие будто смешиваются друг с другом, да?

Кажется, её смущение немного отступает, а сосредоточенно-задумчивое выражение лица заставляет меня сдерживать улыбку. Блядь, какая же она милая. Нижняя губа зажата между зубами, а между бровями появляются маленькие хмурые складки. Похоже, рассматривать саму теорию, а не то, как она относится лично к ней, для неё куда приемлемее.

— Так что ты знаешь, что сочетать боль и удовольствие — это не обязательно плохо. А вот Джаспер… он просто выводит это на новый уровень. Ему нравится причинять боль подконтрольно, выдавать её как лакомство или наказание, пока твоё тело не начнёт страстно желать этой боли. Это выводит твоё удовольствие совершенно на иной уровень. Это захватывает целиком. Истощает — как физически, так и морально. Но это может ощущаться оху… я имею в виду, это может ощущаться хорошо. Чертовски хорошо.

Восторженно. Блаженно. Мучительно.

У меня нет слов, чтобы правильно описать ей это. Как я могу объяснить необходимость трепетать перед его жестокостью? Жгучую жажду сладких и острых ударов его трости? Жажду неимоверно мягких проявлений доброты между ними? Насколько приятно падать в темноту вместе с кем-то, зная, что тебя одновременно и спасут, и накажут за эту услугу?

Я и правда хочу объяснить ей это? Может, для всех нас будет лучше, если она будет держаться от Джаспера как можно дальше.

А может, так будет лучше только для меня.

Наконец Иден поднимает на меня взгляд, и я уже готовлюсь к тому, что она отчитает меня за выражения, но в её взгляде слишком много оценки, и я понимаю, что внимание привлекло совсем не это.

Я переминаюсь. Проклятье. Мне и без того хватает подобных взглядов в этом доме. Я хочу, чтобы она снова улыбнулась. Я плохо справляюсь с серьёзными разговорами. После сегодняшнего мне серьёзности хватит до конца жизни. Я чувствую себя ободранным до голого нерва, но её присутствие действует как сладкий успокаивающий бальзам.

— Ты говоришь так, будто знаешь это по собственному опыту, — осторожно произносит она, и невысказанный вопрос ясно слышен в её голосе.

— А. Ну да. Да. Я… знаю.

Ну да, мудак. Просто мастер красноречия. Что, сука, со мной не так? Мне уже не шестнадцать. Я умею говорить о сексе.

— Даже с Джаспером, — бездумно добавляю я.

Её рот приоткрывается, глаза расширяются. Не от отвращения, — замечаю я, продолжая мысленно обзывать себя ёбаным идиотом. Скорее от любопытства.

— Значит, ты… бисексуал?

Пиздец. Слишком рано для такого разговора.

— Ну да. Но не в таком смысле. Во всяком случае, не с Джаспером. То есть он не… Мы не… — замолкаю, а потом начинаю смеяться над собой. Это нелепо. Как я вообще умудрился завести этот разговор после сегодняшнего? Мне нужно смеяться, иначе всё это превратится в какую-нибудь ром-комовскую сцену, где она начнёт гладить меня по волосам, а я со слезами выложу ей всю душу. Провожу рукой по лицу и бросаю на Иден кривую улыбку. — По-моему, твоя болезнь заплетающегося языка заразна, женщина.

Я делаю вдох и начинаю сначала.

Это не совсем правильное объяснение, но сейчас я способен только на такое.

— Да, мне нравится боль и когда надо мной доминируют. Иногда мне также нравится доминировать самому. Я свитч, всё зависит от настроения и от того, с кем я.

Хотя, если подумать, сама мысль о том, чтобы доминировать над кем-то — даже если передо мной будет великолепная и явно склонная к подчинению Иден, буквально поданная на блюде, — почему-то уже не кажется такой привлекательной, как раньше. Не то чтобы влечения не было, потому что оно есть. Меня не тянуло к кому-то так сильно с тех пор, ну… с Джаспера. Но я куда больше хотел бы, чтобы мы оба оказались под его властью, в его распоряжении, чем чтобы она была в моём.

Но, пожалуй, для первого свидания это уже перебор.

— Мне не нравится причинять боль. Да, я би. Нет, я не спал ни с кем из парней. Насколько я знаю, остальные в основном натуралы.

Я вспоминаю, как сегодня Джаспер прижал меня. Как смотрел на мои губы.

О чём попросил меня.

Справедливости ради, он никогда прямо не говорил, что натурал… Я просто предполагал это, потому что он был женат на Сумин и потому что никогда не пытался получить удовольствие со мной, даже когда я был перед ним совершенно беззащитен и умолял его. Я знаю, что он возбуждается — во время наших сцен это невозможно не заметить, — но я всегда списывал это на его кинк, а не на меня. Скорее возбуждение в духе «буду пороть сабов, пока их рыдания не успокоят мой дурной нрав», чем «Лаки — любовь всей моей жизни, и я бы отдал что угодно, чтобы навсегда вплести его душу в свою».

Стояк от любви?

Жаль, что я не вызываю у него сердцестояк.

Пока я просто отмахиваюсь от этого. Времени ещё полно, чтобы потом помучить себя этой мыслью.

— Да, я уже был нижним для Джаспера, когда ему нужно было разрядиться. У нас нет секса, — открываю одну из книг, и твёрдый переплёт ударяется о стол с большей силой, чем я планировал. Раздумываю о том, как Джаспер смотрел на неё, когда я вошёл, и как она снизу вверх смотрела на него. Его идеальная, покорная штучка. Они вдвоём — до щемоты в сердце красивая пара. — И мы… мы не интересуем друг друга в этом плане.

Ложь оставляет на языке вкус пепла.

Пожимаю плечами, будто это ничего не значит.

— Но он садист, и иногда ему нужно выплеснуть своё дерьмо на ком-то, кому нравится это принимать. А мне нравится. Так что, ну… — мне хочется со всего размаху впечататься лицом в стену от того, как я звучу, но мой тупой рот всё равно слабо добавляет: — В этом есть смысл.

Мои эмоции только что разлетелись по комнате, словно гороховое пюре, которым разбрасывается ребёнок, но да, конечно, всё имеет смысл.

Обычно никто не позволяет мне говорить так долго. Видимо, потому что чем дольше я говорю, тем больше тупости из меня вываливается.

Иден смотрит на меня, но я понятия не имею, о чём она думает. Ну ладно. Раз уж полез, то до конца.

— В общем, я к тому, что Джаспер знает, что делает. Он не станет толкать тебя дальше того, что ты способна выдержать, и вы заранее обсудите границы ещё до того, как он к тебе прикоснётся.

От одной мысли меня мутит. И член встаёт.

Вот бы у меня был психолог, который помог бы разобраться со всем этим дерьмом…

Идиот.

Она прищуривается.

— Тогда что это сейчас было про «преподать мне урок»? По-моему, прозвучало так, будто он вполне готов меня наказать, если я не буду делать, как он говорит. Что именно случилось бы, если бы я отказалась играть с ним в шахматы?

Чёрт, мне нравится, когда она становится такой колючей, хотя я достаточно знаю женщин, чтобы не говорить ей об этом.

— Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что он хотел наказать тебя, пока ты не согласишься сделать то, чего он хочет, — фыркаю я. — Хотя, думаю, прямо сейчас он уже жалеет о таком жёстком подходе. Джаспер к тебе не прикоснётся без твоего разрешения. Он сначала установит правила, а уже потом будет наказывать тебя за их нарушение.

Я наблюдаю за её лицом, пока говорю о Джаспере и наказании. Щёки у неё пылают, и, несмотря на недовольно поджатые полные губы, ямочка на одной щеке заставляет меня думать, что она прикусила её изнутри.

Так что Иден не настолько против этой идеи, как утверждает.