Рядом в углу каптерки обнаруживается технический душевой узел со шлангом — роскошь подземного Штаба. Врубаю ледяную воду и быстро смываю с себя дорожную грязь, пот и засохшую кровь. Кое-как оттираю тело, содрогаясь от озноба — меня лихорадит из-за инфекции, лоб горит, губы покрылись сухой коркой.

Беру выданную мне «цифру». Наконец-то свободная, чистая, моего размера, пахнущая складом, спецодежда. Натягиваю штаны — ничего не жмет в паху. Надеваю куртку — рукава не режут подмышки. Пальцы ног в новых берцах наконец-то распрямились. Я выгляжу как с иголочки. Чистый, собранный, опасный. Никаких следов крови на камуфляже.

Теперь — топливо. Сидя прямо на деревянном ящике, я зубами разрываю плотный пакетик армейского сухпайка. Руки крупно дрожат от болевого шока. Нахожу брикет высококалорийного рациона — спрессованные орехи, жир и сахар. Жую эту приторную сухую дрянь, силой заталкивая ее в пустой желудок. Напоследок выпиваю ампулу с чистой глюкозой. По венам наконец-то разливается спасительное тепло. Звон в ушах отступает, серая пелена перед глазами рассеивается. Башка все еще тяжелая, начинает работать. Я сижу в тишине склада, ем и потихоньку жду, пока эти штабные крысы подготовят мне машину к выезду. Физически я готов. Но приказ выдвигаться через два дня, ну что же, чтобы себя не выдать и не навлечь беду на Кристину, придется подождать.

Когда дверь лазарета открылась и врач, устало вытирая окровавленные руки ветошью, сообщил:

— Все, заштопал. Жить будет. Ноги не лишится, кость цела.

Я тут же вызвалась сиделкой. Кая переложили на узкий деревянный топчан в углу. Его израненное бедро теперь туго замотано чистыми бинтами, сквозь которые больше не идет кровь. Но его все еще бьет лихорадка — организм отдает должок за безумный марш-бросок по ледяному лесу. Я придвигаю ближе колченогий табурет и сажусь рядом. Нахожу чистую тряпицу, смачиваю ее в миске с прохладной водой и бережно промокаю ему лоб, стирая капли пота. Приношу кружку с теплой чистой водой, ставлю на тумбочку, чтобы была под рукой, когда он очнется.

В лазарете тихо, только с коридора доносится рокот генератора. Сквозь щели чувствую легкий запах дыма от нашей буржуйки. Я смотрю на бледное, осунувшееся лицо Кая и жду, когда он очнется. Самое страшное позади — мы в Бункере, среди людей. Казалось бы, все хорошо. Кай, мой верный, надежный друг, мы вместе прошли через ад. Но сердце разрывается совсем по другому человеку. Того, кого люблю больше жизни, и кто остался там, во внешнем мире. Его же я и боюсь. Он обманул меня, обидел, я для него просто задание. О Моргане нет никаких вестей, он не приходит, и это сводит меня с ума. За стенами нашего укрытия воет беспощадная вулканическая зима, и от этого все внутри меня сжимается. Вдруг он замерз в сугробах. Вдруг тяжело заболел и рядом никого нет, чтобы позаботиться, некому подать стакан воды? А вдруг… он нашел себе другой «объект» и сейчас там, в безопасности забыл про меня? Уж лучше так! Пусть лучше живет с кем-то без меня, чем болезнь или смерть…

Паника мертвой хваткой сжимает горло, когда я вспоминаю тот день, когда мне пришлось уехать. Этот страшный вулкан Гарибальди… земля тряслась, небо черное, чертов пепел засыпал горизонт. И он спас нас там! Рисковал жизнью. А вдруг Гарибальди все таки взорвался и Ханта погребло там, под раскалённой лавой или обломками скал?

Я поправляю одеяло Каю, но перед глазами совсем другой мужчина.

— Где же ты… — шепчу я едва слышно, глядя в темноту железного контейнера и с трудом сдерживая слезы. — Только будь жив, пожалуйста. Выдержи этот холод. Я буду здесь, ждать тебя.

Но каждая секунда проведенная здесь кажется мне пыткой — моя душа осталась там, с этим суровым солдатом, выполняющим чей-то жестокий приказ.

Гермозатвор Штаба Пентагона со скрежетом ползет вверх, и в лицо сразу бьет резкий, колючий холод внешнего мира. Два дня этого фальшивого затишья позади. Я стою на выезде из шлюза, и перед тем, как прыгнуть за руль, бросаю взгляд наверх. На дворе полярный день, и неба еще не коснулась окончательная тьма. Йеллоустон пока затих перед свои главным смертоносным взрывом. Ветер немного разогнал тяжелую серую завесу, очистив горизонт, и сквозь прорехи в тучах пробивается бледный свет. Но это затишье обманчиво — в воздухе уже пахнет серой, а крупицы раскалённого стекла блестят в этих блеклых лучах. Мир застыл на грани, готовясь к новому разрушительному взрыву.

Я смотрю на этот пейзаж, и мысли невольно возвращаются к семье и к словам Саманты Джонсон. К матери… Всю жизнь мне отец твердил, что она просто бросила нас, сбежала. Я рос и ненавидел ее за это, считал предательницей. И только на днях узнал страшную правду: отец врал! Он силой и угрозами заставил мать выйти за него замуж, она пожертвовала собой, чтобы спасти своего отца из лап монстра! Жестокий мужик сам избавился от нее, когда необходимость в ней пропала, списал со счетов, вычеркнул из жизни. И я остался один на один с ним. Именно он сделал из меня боевую машину, оружие в руках боссов, бездумного, бездушного робота, целью жизни которого стало выполнять приказы! Господи, как же зря я все годы думал плохо о матери… Сердце сжимается от запоздалой боли.

Я подхожу к "Хаммеру" и усмехаюсь. Техника укомплектована из рук вон плохо. Зачем давать оружие тому, кто может просто не вернуться с задания? В багажнике шаром покати, только самый минимум. Ну и плевать. Главное, что есть колеса и полный бак бензина. Я прыгаю на сиденье, жму на газ и внедорожник с ревом вылетает со стоянки шлюза, уходя по обледенелой трассе в сторону Фэрбанкса. Плечо, которое я сам себе зашил, не просто болит, оно словно горит изнутри, словно в рану залили расплавленный свинец. Моя работа в каптерке дает о себе знать: края раны сильно опухли, приобрели синюшно-багровый оттенок. Из-под кривых, намертво стянутых ниток вовсю сочится мутная жидкость. Кожа вокруг проколов воспалилась и начала отмирать. Заражение уже пошло в кровь. Я чувствую, что эта дрянь во мне.

Полковник сделал вид, что поверил тому бреду, что я нес на допросе, и милостиво вернул меня на маршрут. Но армейские ищейки не так глупы, какими хотят казаться. Выдав предписание, мне зажали ресурсы — ни лишнего патрона, ни сухпайка в дорогу. Слишком красноречивый жест. За мной пустили хвост, и я приметил его сразу: серая тень в зеркале заднего вида, державшаяся на грани видимости. Игры кончились, ехать напрямую к убежищу девчонки означало собственноручно сдать ее.

Полдороги я вилял по заброшенным развилкам, уводя преследователей вглубь мертвой зоны. На пустынном, зажатом скалами повороте я выбрал глухое место, съехал на заснеженную обочину и погасил фары. Но оставаться в салоне я не стал — в условиях вулканической зимы превращать свой единственный транспорт в решето было бы самоубийством. Нам на этой машине еще пробираться сквозь метель. Я бесшумно скользнул наружу, укрывшись в густой тени заснеженного каменного выступа, и стал ждать, пока они приблизятся.

Преследователи клюнули на наживку. Их первый внедорожник мягко затормозил позади моего пустого "Хаммера", хлопнули двери, и двое парней вышли на мороз, держа оружие наготове. Действовать пришлось без лишнего пафоса и шума: я подпустил их на дистанцию короткого вздоха и убрал по очереди — хладнокровно, расчетливо, сухими щелчками выстрелов в упор.

Из серой мглы внезапно вынырнули фары второй машины. Солдаты полковника подстраховались. Прежде чем я успел перевести дыхание, они открыли беглый огонь. Автоматная очередь вслепую рванула ледяной воздух, пули с оглушительным свистом прошли в каких-то сантиметрах от моей головы, чудом промахнувшись и намертво засев в скальной породе за моей спиной.

— Сдавайтесь, майор Морган! Это приказ!

Адреналин мгновенно выжег лихорадочную слабость. Шагнув из тени, я открыл встречный огонь на поражение, методично добивая оставшихся врагов, пока они не успели рассредоточиться на дороге. Последний из них упал лицом в сугроб.