И теперь, когда за окном полыхал и плавился тот самый мир, гибель которого Саманта предсказывала, Тею душило запоздалое, невыносимое раскаяние. Ее мать была права. А она, Тея, оказалась слепой дурой, укравшей у себя и у Кристины шанс на спасение.

— Кристи, прости меня… прости… — Хрипела Тея, судорожно впиваясь пальцами в плечи девчонки, а из ее глаз катились слезы запоздалого сожаления. — Она не была сумасшедшая… Она была права. Все правда.

Тея рассказала и о том, что Саманта строила свой Ковчег в лесах Фэрбанкса на Аляске. В этом суровом краю она видела единственный шанс на спасение: колоссальная удаленность от океана гарантировала защиту от цунами, тектоническая плита гарантировала сейсмоустойчивость, а густые леса давали материал для отопления и стройки. Там текли тысячи рек, полных рыбы, а главное — туда не могли добраться толпы мародеров из портовых городов.

Голос Теи внезапно сорвался на булькающий хрип. Рассказ оборвался мучительной, темной рвотой. Кристина, задыхаясь от слез, удерживала ее за волосы, пытаясь помочь, но Тею продолжало рвать прямо на ее колени.

— Мама, мамочка, пожалуйста, не молчи! — у Кристины перехватило дыхание, слезы градом катились по щекам, смывая дорожки пыли. Она вытирала пальцами темную, горячую кровь, которая вдруг хлынула из носа матери, пачкая одежду.

Но Тея больше ничего не слышала. Ее желтые, стеклянные зрачки в упор, неподвижно заглянули в глаза Кристины, отражая тусклый свет приборной панели. И все. Тея Джонсон сделала последний судорожный вздох и замерла, навсегда унеся главные секреты в могилу.

Дверь машины открылась. В салон ворвался сухой ночной воздух и Морган. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он хладнокровно протянул руку к телефону и остановил запись, спрятав прибор в карман. Для него это был лишь успешно зафиксированный отчет. Оставалось надеяться, что перед смертью мать открыла дочери именно ту информацию, которую интересовала Моргана, а не семейные тайны.

Морган молча достал из багажника лопату. Через минуту Кристина сквозь пелену слез услышала, как металл с тяжелым, скрежещем звуком вгрызается в иссохшую как камень твердь. Он копал методично, тратя остатки сил в этой удушливой темноте. Когда все было кончено, он вернулся, помог Кристине вытащить безжизненное тело матери из машины и отошел в сторону, оставив девушку одну на один с разверзнутой землей — дав ей возможность попрощаться. Путь назад отрезан окончательно.

Теперь впереди их ждала только Аляска. Моргану нужно во что бы то ни стало успеть доставить девчонку в бункеры Хребта Брукс. В этих заброшенных промышленных шахтах и бывших военных объектах времен Холодной войны теперь лихорадочно забивалось высшее руководство страны. Когда другие ученые наконец спохватились и подтвердили гипотезы Саманты Джонсон, подняли на свет ее старые сохранившиеся разработки, которые она одно время активно публиковала, бункеры Хребта Брукса решено было срочно укрепить для элиты. Оказалось, что доктор Джонсон и правительство, расположились рядом, всего в тысяче километров друг от друга или нескольких дней пути.

Добраться до Штаба, расположенного в бункерах Хребта Брукс, казалось невыполнимой задачей. Туда вела лишь одна-единственная дорога, прорезающая суровые горы насквозь — ледяное и опасное шоссе Далтон, проходящее через смертоносный перевал Аттиган. А крошечный военный городок Колдфут оставался последней точкой, где на этой планете существовала цивилизация. Это путь в один конец, и Морган собирался пройти его до конца.

И путь пролегал мимо Фэрбанкса, на обширных территориях которого, в лесу, в непролазной глуши спрятался Ковчег Саманты, который так старательно пыталась отыскать правительственная элита.

Устав от этой изматывающей поездки по сожженному миру, мы нашли мотель в придорожном городке. Морган словно прочитал мои мысли — мы сняли смежный номер с двумя спальнями. Клерк проверил документы и протянул ключи. В номере я первым делом кинулась в душ, пытаясь смыть с себя все: дорожную грязь, запах смерти, усталость. Мама умерла… Бабушка, оказывается, была великим ученым. Весь мой привычный мир разлетелся на куски за каких-то пару часов. Смерть мамы окончательно отрезала путь назад, оставив меня одну на один с пугающей неизвестностью. Из глаз безудержно хлынули горькие слезы. Я захлебывалась от рыданий под струями горячей воды, чувствуя ужасное удушающее одиночество. Мамы больше не было. Совсем. Я осталась совершенно она в этом страшном мире, отца нет, он ушел, мать умерла…

Куда этот неразговорчивый жесткий мужчина везет меня теперь? Зачем? Я совершенно не понимала его целей, меня до паники пугала эта темнота впереди. Но вместе с разрывающей болью и страхом в моей груди крепла бесконечная благодарность к Моргану. Ведь он не просто избавился от обузы. Он не выкинул безжизненное тело мамы на обочину раскаленной, забитой мародерами дороги. Он молча, стиснув зубы, вгрызался лопатой в твердую как камень землю. Он похоронил ее по-человечески. Он дал мне возможность проститься. В этот момент мне до безумия хотелось, чтобы Морган просто оказался рядом. Чтобы он зашел, обнял меня своими сильными руками и забрал хотя бы маленькую часть моего одиночества. Мне была необходима его поддержка. Его тепло.

Выключив воду, обернувшись полотенцем, я разглядывала себя в зеркало. Сердце глухо и тяжело билось о ребра. Сквозь слезы и горе во мне лавиной прорывалось совершенно новое чувство. Дикое вожделение. Я больше не хотела чувствовать себя потерянной, брошенной или чужой. Во мне смешалось все: раскаяние за свою прошлую слепоту, отчаянное желание утешиться в его объятиях и чистая, сумасшедшая любовь к Моргану, который годами тайно оберегал и защищал мою жизнь. Я решила довериться ему целиком, отдать себя без остатка. Как вдруг дверь буквально слетела с петель.

Влажный пар заполнял ванную комнату, превращая воздух в густое, теплое марево. Я испуганно прижала к груди края полотенца. Вода, стекающая по ключице, холодила разгоряченную кожу. Морган замер на пороге. Хант познал множество поцелуев, видел много женских тел и стоял передо мной затаив дыхание, как будто любовался увиденным. На его лице отразилась внутренняя борьба. Я хотела его, хотела как ничего и никогда в жизни и плевать на последствия. Преодолевая сковывающий стыд, движимая лишь инстинктивным порывом, я сделала шаг вперед. Ладонь влажная и прохладная, несмело легла на его грудь. Под моими пальцами, прямо напротив грудной клетки, кожа оказалась неровной — там залегал старый, глубокий шрам, похожий на след от пули. Я не удержалась: подушечки пальцев сами собой, бережно и невесомо очертили эту рваную отметину. В голове снова пронеслась мысль: «Господи, как же ему, наверно, было больно…» от моего робкого прикосновения Морган на секунду замер, будто поймал заряд тока. Хант перехватил мои пальцы и убрал их от груди, как будто ему было не приятно это прикосновение. Он шумно выдохнул. Я приподнялась на цыпочках, не умея, но отчаянно желая сократить сантиметры, разделявшие нас. Губы встретились. Это был невесомый поцелуй, трепетный, как прикосновение крыла бабочки, но через секунду он превратился в глубокий и требовательный. Белое полотенце с тихим шелестом соскользнуло к моим ногам, я хотела прикрыться, но его восхищенный, почти благоговейный взор, остановил меня. Ладонь, горячая и большая, медленно поднялась к груди. Первое прикосновение было едва ощутимым, как вдох, опытные пальцы очертили плавные изгибы, изучая кожу. Он гладил медленно, томительно. Моя грудь трепетно вздымалась в такт его порывистому дыханию, а под ладонью бешено билось мое сердце. Когда он резко подался вперед, я едва не вскрикнула от накатившего экстаза. Робость таяла, сменяясь густой, обжигающей волной удовольствия. Но Морган резко отстранился, тяжело дыша, бросив последний взгляд, он молча развернулся и вышел из номера. Я осталась одна, вода продолжала высыхать на коже, а на груди горело покалывание от прикосновений мужских рук. Внутри меня бушевал вихрь из растерянности и одиночества. Первый раз в жизни, я стояла перед мужчиной голышом, а он убежал, это такое унижение.