— Молодёжь! — крякнул он, — вроде здоровые, а дохлые. Полчаса за вами следим, как вы тащитесь, а вы не видите ни хрена.

Максим взялся за протянутую руку и вскочил на ноги.

— Джери! — раздался раздраженный голос Влада, — опять нажрался! Где ты берёшь-то? То-то я чую — сивухой разит.

— Где взял, там нету, — дед потянулся и зевнул.

Местного оленевода Джергели знал весь остров — родился и вырос в юрте, с самого раннего детства с дикой природой на ты. С дикой природой и с бутылкой. Но здоровья в нем было хоть отбавляй. Сколько ему лет, никто не знал, но за десять лет на острове он ни капли не постарел.

Дед осмотрел троих друзей с ног до головы и о каждом сказал, что думал.

— Так, ты — москвич Максим, самый умный и самый дохлый, — указал он на Максима, затем перевел взгляд на Кирилла, — ты Кирюха, из местных, самый веселый, только бестолковый… А вот ты кто такой? Чего тебе надо? Нечистый! Сгинь!

— Проспись иди, — ответил Влад громко, но беззлобно.

Дед засмеялся, отошел и сел на камень, с которого только что свалил Максима.

К ребятам подошел высокий осанистый мужчина с ружьем, взгляд строгий, но не злой.

— Сержант Ребров! Почему в таком виде? — рявкнул он.

— Виноват, товарищ прапорщик — жарко! — ответил Влад, застегнул молнию на куртке, подошел к мужчине.

Пожали руки.

— Здорово, Петрович, — сказал Влад и протянул мужчине портсигар, — как жизнь?

— Да потихоньку, — Петрович взял папиросу, — ты, говорят, медведя тут видел.

— Говорят? Кто? — Влад поднял брови, но потом посмотрел на сидящего неподалеку старика Джери, — А, ну да. Мы теперь их не трогаем. Во всех поселках постановили — медведей охранять, как особо редкий вид.

— Нынче любой вид редкий, — заметил Петрович, — ладно, пойдём ко мне, первака выпьем. Ребят зови.

— Да из чего вы гоните-то? — недоумевал Влад. Петрович ничего не ответил.

Через несколько минут трое друзей сидели в избе у Петровича. Из мебели в доме было три складных стула, раскладушка, застеленная шкурой, и тумба. От одной стены до другой висела фиолетовая новогодняя гирлянда-мишура. Под гирляндой — выцветший плакат с голубем и надписью «Мы объявляем наш мир безъядерной зоной». Гости расселись вокруг тумбы. На ней хозяин постелил газетку, на газетку поставил пластиковую бутылку с мутной жидкостью. Следом поставил пластиковую тарелку с ломтиками зубатки и четыре пластиковых вилки. Потом хозяин достал из-под тумбы четыре пластиковых стаканчика и разлил по ним мутную жидкость из бутылки.

— За встречу, — сказали одновременно Петрович и Влад. Максим не стал спрашивать, что в бутылке — раз сами пьют, значит, не яд. Поднес ко рту стакан и опрокинул вместе со всеми.

Напиток горячей волной пронесся по организму от горла до живота. В висках стукнуло, стало теплее, немножко зачесался затылок.

— Неплохо, — сказал Кирилл, тряхнул головой и кашлянул. Съел кусочек рыбы.

— Вот и Джери говорит, что дрянь полная, — усмехнулся Петрович, — из запасов ставки. «Я, — говорит, — вашу ставку…»

— Ну, понятно, — сказал Влад и почесал затылок, — значит, нравится деду.

Максим решил взять инициативу в свои руки и заговорил:

— Кстати, есть ли какие новости о военной базе на соседнем острове?

— В смысле, новости? — Петрович нанизал на вилку кусок рыбы и отправил в рот.

Максим уже раскрыл было рот, чтобы рассказать про пса Мишку, но Влад толкнул его локтем в бок.

— Да если б о ней новости были, все бы знали, — сказал Петрович и снова разлил мутную жидкость по стаканчикам, — а что, это туда вы идёте? А к нам попрощаться зашли?

Максим понял, что и здесь всем плевать на жизнь за пределами острова.

«Между первой и второй», — напомнил Петрович и взял в руки стакан.

Чокнулись, выпили, закусили, достали папироски. Хижина наполнилась запахами рыбы и дыма.

Снова стукнуло в висках, стало еще теплее.

— Все-таки не понимаю я вас, городских, — сказал Петрович и выпустил колечко дыма, — сбились в кучу и теснитесь в своем поселке. Тут целый остров, а вы ютитесь за забором. Да еще и друг с другом грызетесь. За что? Земли вокруг полно, зверья тоже. Холодно, конечно, но жить можно. Да если весь остров порезать на участки земли, каждый из поселка возьмет себе по шесть соток и будет вести хозяйство, ни от кого не будет зависеть.

— Во-первых, не весь остров, — возразил Кирилл, — про ураган не забывай — он пол-острова накрывает круглые сутки, а во-вторых, в одиночку зимовать и от зверья отбиваться труднее. Даже вы сбились в кучку, построили избушки рядом друг с другом.

— В третьих, — вмешался Максим, — обязательно кто-то будет чем-то недоволен. У одного через участок будет река проходить, а другим станет завидно, потому что им рыбачить негде, у кого-то дом будет на медвежьей тропе стоять, у кого-то на ветру, а у кого-то под холмом, где теплее. И тогда грызться начнут не три поселка, а все друг с другом. Война всех против всех.

— Не муравей воюет, а муравейник, — прибавил Влад, — старо, как мир.

— А за забором — потому что волки нападают, — прибавил Влад, — вот, буквально вчера раскопали землю под забором и налетели. Пятерых наших покусали.

— Твою мать, — Петрович нахмурился, почесал затылок, — медом им там, что ли, намазано… Ну, ей богу — не видели мы тут никаких волков. Ладно. Помянем.

Снова выпили, закусили.

Вдруг в дом вошла девушка лет двадцати, в куртке и меховой шапке. В руке она держала корзинку с маленькими желтыми цветками.

— Всем привет! — весело крикнула она с порога, снимая шапку.

— Здорово, Танюха! — помахал ей Влад.

— По лютики ходила, — сказал Петрович, кивая на корзинку в руках Танюхи, и улыбнулся, — отвар делать будем.

Танюха подошла к Петровичу и чмокнула его, Петрович шлепнул ее ниже поясницы, она хихикнула и отбежала, начала доставать лютики из корзины. Максим посмотрел на нее: высокая, худая, волосы светлые, чуть не дотягивали до плеч, взгляд у больших серых глаз усталый, но живой, не потухший, как у многих. На тонких потрескавшихся губах улыбка.

Петрович проводил ее взглядом и сказал:

«Всё-таки мне здесь больше нравится, чем в вашем поселке. Я ее два года назад от волков спас. На охоте был и ее встретил — она ползет по земле, ногу подвернула, а к ней три волка подбегают. Я двоих завалил, третий убежал. Ну, донёс я ее до дома, она поправилась, да так и осталась у меня. Она с Деревянных Гор сбежала. Говорит, жила раньше с местными, в райцентре, а лазутчики с Деревянных Гор ее похитили, держали взаперти, ждали, когда вырастет, собирались из нее инкубатор сделать. Она однажды каким-то чудом, хрен знает, как, сбежала оттуда, бежала весь день, пока я ее не нашел. Первое время, как привел ее к себе, она несколько дней молчала, ничего говорить не хотела. Но потом всё-таки рассказала… Да…»

Петрович снова выпил, закашлял и посмотрел на ребят.

«Ладно, хватит об этом!»

Больше на Танюху никто внимания не обращал, и мужчины начали рассуждать о жизни, спорить о политике, которую ведут посёлки. Наибольшей критике подвергались Деревянные Горы.

Максиму стало жарко, захотелось подышать свежим воздухом. Он поднялся, нацепил куртку и вышел из хижины.

На «улице» было сумрачно — на остров опустилась ночь. Тишина в деревеньке нарушалась журчаньем ручейка у подножия холма.

— Эй, пацан! — услышал Максим сзади.

У порога одной из избушек стоял старик Джергели, — подойди!

Максим подошел к старику — теперь он казался трезвым и серьезным, а вот у Максима наоборот голова кружилась после самогона Петровича. Старый оленевод повернулся ко входу в свою избу и поманил парня за собой.

— Заходи!

В доме Джери пахло какими-то травами и дымом горящего на полу костра. У порога Макс задел головой подвешенный к потолку амулет на цепочке — раньше такие вешали над дверями в маленьких магазинчиках, чтобы было слышно, что зашел покупатель. Раздался тихий звон. От запаха трав и звона голова у Макса закружилась еще сильнее.