Петляя, путаясь, пару раз возвращаясь, Лёха к утру всё-таки добрался до той самой фермы.

Дорога заняла почти всю ночь. Он прятался от машин, от патрулей, от случайных людей и один раз — от коровы, которая в темноте показалась ему немецким бронетранспортёром. К утру Лёха промок окончательно, продрог и возненавидел велосипедные войска.

На ферме его узнали.

Не сказать, чтобы сильно обрадовались. Скорее, посмотрели удивлённо, как смотрят на человека, который вчера ночью исчез, а утром вернулся мокрый, злой и почему-то уже на немецком велосипеде.

Но пустили внутрь и накормили — хлебом, сыром, чем-то горячим из щербатой миски.

Радиомашины, разумеется, уже не было.

— Где все? — спросил Лёха.

Хозяин пожал плечами.

Хозяин посмотрел на жену. Жена посмотрела на потолок. Потолок, судя по всему, тоже был в Сопротивлении и ничего не выдал.

— Там, — сказал он и махнул рукой куда-то на юг.

— Информативно. — Лёха потёр лицо ладонями.

Радиомашина растворилась в оккупированной Франции вместе с документами, кодами, партизанами и последней надеждой вызвать англичан ещё раз нормальным способом.

Зато велосипед вызвал почти восторг. Особенно после того, как в ящичке под рамой нашлись три немецкие гранаты. Велосипед предложили спрятать сразу. После сегодняшней ночи, похоже, вся округа приобрела бесценный опыт по исчезновению немецких велосипедов.

Рассекать по Франции на краденом велосипеде в изгвазданной форме оберста было, конечно, можно. Но недолго. Собственно, до первого немецкого патруля.

— Да, — горько согласился Лёха. — Велосипед лучше спрятать. А меня, видимо, придётся закопать рядом.

Хозяева переглянулись, подумали и вынесли суждение:

— Нет, месье, не так сразу, — уверенно заключила хозяйка. — Сначал вам надо сходить помолиться.

Лёха поднял глаза, пытаясь найти юмор в сказанном.

— Сейчас самое время.

Серые усталые глаза смотрели серьёзно и озабоченно.

Через пять минут выяснилось, что молитва во Франции требует полного переодевания.

Из сундука появился жуткий серый, мятый гражданский пиджак. Его последний владелец умер явно не от старости, а от стыда. К пиджаку прилагались штаны, которые могли дать пиджаку фору.

Прекрасные немецкие сапоги оберста вызвали оживлённую дискуссию. В итоге Лёха плюнул и отказался менять их на предлагаемые деревянные говнодавы, хотя хозяйка утверждала, что в таких сапогах молиться можно только в немецкой комендатуре. После обработки камнем и дворовой грязью сапоги, к ужасу хозяев, потеряли гордость, блеск и значительную часть германского достоинства.

Вместо оберста посреди кухни стоял худой, небритый, злой французский бедолага в чужом пиджаке, чужих штанах и сапогах, которые ради конспирации только что тёрли о камень и мазали дворовой грязью.

Служба началась скромно, но торжественно.

Лёха, вообще-то, по-французски болтал вполне свободно.

Мог в лицах объяснить механику, куда именно тот может засунуть гаечный ключ, шикарно разбирался в меню, мог поспорить о погоде и даже ловко охмурять прекрасный пол.

Но церковная служба оказалась отдельным родом войск.

Тут он понимал только отдельные слова. «Господь», «аминь» и особенно часто — «грех» в разных его вариациях. Всё остальное текло мимо красивым ручьём, не задерживаясь в его сознании.

Спасала тактическая ловкость.

Все вставали — Лёха вставал.

Все садились — и Лёха садился.

Все бухались на колени — Лёха бухался следом, стараясь не отстать от местной моды.

Когда прихожане крестились, Лёха тоже крестился. Привычно, отработанно, без малейших сомнений в правильности движения.

Справа налево.

После третьего раза он заметил, что лысенький старичок в рясе у боковой стены смотрит на него с явным любопытством и лёгким осуждением.

К концу службы Лёха успел устать, отбить коленки, проголодаться и войти в медитативное состояние от речитатива кюре.

Когда прихожане начали тянуться к алтарю за причастием, Лёха на всякий случай тоже двинулся следом. Чем именно его сейчас будут причащать, он представлял плохо, но отставать от строя считал опасным.

Старичок в рясе неторопливо, но ловко отловил его у самой колонны и предложил по-французски:

— Сын мой, вам лучше подождать. Следуйте за мной.

Лёха осторожно посмотрел на него и послушно сел на лавке у бокового прохода.

Через минут пятнадцать появился кюре. Уже без торжественного церковного голоса, без пения и без той величественной неторопливости, с которой люди обычно разговаривают с Богом. Просто лысенький старик в рясе, усталый, внимательный и очень земной.

Он молча рассмотрел Лёху, сел рядом, положил руки на колени и некоторое время смотрел вперёд, на алтарь.

— Бог един, — произнёс он, видимо решив какую-то свою очень серьёзную проблему. — Неважно, как мы ему молимся. Идём, ортодокс.

Они прошли через дворик маленькой церкви и вошли в низкое каменное помещение, где пахло воском, старым деревом и пылью на церковных книгах.

Лёху оставили при церкви.

Не то чтобы его спрашивали. Кюре просто объявил, что ближайшие сутки господин ортодокс будет помогать при храме.

Ему нашли рясу — старую, длинную и удивительно полезную. Она отлично скрывала чужие штаны и немецкие сапоги, с Лёхиными сомнениями она справлялась хуже.

— Ладно, подожду до завтра. Если что, сделаю ноги в сторону порта, — решил человек, которого в Англии по недоразумению считали грозой немецкой авиации.

День прошёл странно.

Лёха подметал каменный пол, таскал свечи, передвигал скамьи, протирал подсвечники и проделал ещё огромное количество важной и совершенно непонятной работы.

К вечеру Лёха почти свыкся с мыслью, что судьба лётчика достигла высшей точки карьеры в должности церковного мальчика двадцати семи лет от роду.

На следующее утро тот же лысенький старичок подошёл к нему, когда Лёха с выражением мученика натирал очередной подсвечник.

Старичок внимательно осмотрел качество натирания бронзы, потом наклонился и тихо сказал:

— Сын мой, прошу прощения за странный вопрос.

Лёха замер с тряпкой в руках.

— Почему попугай смеётся? — прошептал он прямо в Лёхино ухо.

Лёха даже сначала подумал, что ему послышалось, затем проверил взглядом, всё ли у служителя в порядке с душой и головой, и тут его наконец догнало.

И на секунду церковь, свечи, каменный пол, чужая ряса и весь этот берег Шербура отступили куда-то в сторону. Осталась только серебряная смеющаяся птица и австралийская родня — тоненькая нитка, которая каким-то чудом дотянулась через море.

Он медленно положил тряпку.

— Потому что она австралийская, — сказал Лёха тихо. — Это не попугай. Это кукабарра.

Старичок кивнул так серьёзно, будто получил ответ на важный богословский вопрос, мучивший церковь со времён апостолов.

— Будьте готовы сегодня ночью.

Ближе к вечеру во двор церкви въехал маленький автомобильчик.

Лёха как раз подметал двор с видом человека, которого жизнь поставила перед сложным выбором: смирение в рясе или побег через огород. Услышав мотор, он поднял голову — и замер.

Из-под арки выкатилась пузатенькая, небольшая машинка с глупыми круглыми фарами, коротким носом и таким знакомым силуэтом, что у Лёхи на секунду даже сердце дёрнулось.

— Москвич четыреста первый, — с удивлением выдохнул он, старательно смещаясь с сторону сарая.

Потом вспомнил, что никакого «Москвича четыреста первого» ещё не существует, и подозрительно прищурился, разглядывая появившееся чудо.

При более внимательном взгляде немецкий Opel Olympia был похож и не похож одновременно — маленький, аккуратный, двухдверный, с нахальным видом машины, которая ещё не знает, что после войны её облик уедет на восток и начнёт новую жизнь под советским именем. Лёха расцвет этих автомобилей, конечно, не застал, но на улицах видел достаточно, чтобы теперь испытывать к немецкому автопрому сложные чувства.