В какой-то момент Лёха задремал сидя.

Не заснул даже, а провалился куда-то боком, с браунингом в руках, мокрой спиной и последней честной мыслью, что морская авиация в рекламных буклетах наверняка выглядит гораздо привлекательнее. Проснулся он не сразу. Сначала в сон вполз низкий протяжный звук — глухой, чужой, прошедший через воду и железные стенки буя. Потом снаружи ещё раз тоскливо прогудело, и Лёха открыл глаза.

Лёха с трудом поднялся, высунул голову из люка и зажмурился от ветра. Вдалеке, тяжело пыхтя и переваливаясь на волне, шёл траулер. Низкий, чёрный, грязный, с дымом из трубы и с таким количеством людей на палубе, будто немцы решили проверять один спасательный буй силами всего гарнизона.

— Откуда вас тут столько? — возмутился Лёха. — Как китайцев в Шанхае! Где я на вас патронов напасусь?

В этот момент его резко дёрнули за ногу.

Лёха успел только сказать что-то короткое, флотское и совершенно непечатное, после чего съехал с лестницы вниз и больно ударился плечом об угол железного настила. Прямо над ним оказалось лицо немца — мокрое, белое, перекошенное, с лихорадочными глазами.

— Verfluchter Engländer! — заорал тот и ткнул ножом ему в лицо.

Нож прошёл мимо глаза на такую малую величину, что Лёха потом искренне считал это отдельным чудом. Он вцепился немцу в руку, рванул её в сторону, получил коленом под рёбра, ударился затылком о ящик и окончательно озверел.

Минуту в тесном и тёмном железном ящике шла борьба двух мокрых идиотов за право остаться единственным жильцом.

Сверни шею соседу.

Немец остался лежать у его ног, нелепо вывернув голову в одеяле. Лёха тяжело дышал, держась за бок, и смотрел на него без всякого торжества. В железной будке стало теснее, холоднее и гораздо тише.

Лёха остался один на один с мёртвым немцем, железными стенами и траулером снаружи. Из всей компании меньше всего вопросов вызывал мёртвый немец.

Снаружи снова раздался протяжный гудок.

Лёха поднял голову.

И тут ему пришла в голову мысль настолько бредовая, что она сразу показалась почти разумной.

Начало октября 1940 года. Пролив Ла-Манш, район Шербура.

Метнувшись на карачках к упавшему немцу, Лёха вцепился в него обеими руками и принялся лихорадочно стягивать форму. Получалось плохо. Немец, даже мёртвый, сопротивлялся с образцовой дисциплиной: рукава цеплялись, ремень не желал расстёгиваться, сапог застрял так, будто его приклеили к хозяину.

— Так… куртка… штаны… ремень… сапоги… — бормотал Лёха, работая быстро, зло и совершенно без уважения к чужой воинской славе. — Где у вас тут что, гады, открывается…

Лётная куртка наконец сдалась. За ней пошли брюки. Сапоги пришлось снимать почти с матом и с таким усилием, что Лёха едва сам не улетел спиной в переборку.

На секунду он уставился на немецкое бельё, на мёртвую белёсую кожу — и тут рыба в масле попросилась обратно: его вывернуло прямо на железный пол.

— Вот спасибо, организм, — прохрипел он, вытирая рот рукавом. — Без тебя бы не справился.

Он снова посмотрел на немца и решительно поморщился.

Бельё оставим своё, решил он. Хрен с ним. В конце концов, он и в Англии щеголял в индивидуальном пошиве. Бирки! Бирки он, кажется, отрывал. Или собирался оторвать? В любом случае, сейчас заниматься ревизией английской текстильной промышленности было поздно.

Переоделся он в рекордные сроки, перекрыв советский норматив в сорок пять секунд и мысленно поблагодарив старшину, который когда-то вбил ему этот фокус в организм. Немец, как выяснилось, был чуть крупнее, и форма сидела на Лёхе примерно как седло на корове: вроде держится, но доверия не внушает.

Особенно странно вышло с сапогами. Они оказались больше на несколько размеров и мгновенно превратили Лёху в маленького Мука, которому вместо обуви выдали две кожаные лыжи. Он даже покосился на свою мокрую форму с мыслью порвать её на портянки.

Мысль была здравая, русская и почти гениальная.

Потом Лёха представил лица немецких врачей, обнаруживших в сапогах лётчика Люфтваффе портянки, и передумал. Английские носки ещё можно было списать на бардак или частную покупку. Портянки же объяснялись только одним словом: Сибирь.

Так что снаружи он стал почти убедителен: немецкая лётная куртка, форменные брюки, ремень и сапоги. Не белокурый воин с плаката, конечно, а обер-лейтенант после неудачной встречи с Ла-Маншем. Но для первых десяти минут общения сгодится.

Потом он подхватил труп под мышки и потащил к люку. Немец оказался тяжелее всей его идеологии. Лёха пыхтел, скользил по мокрому полу, пару раз больно приложился о железо и наконец, собрав последние силы, перевалил тело через край.

— Счастливого плавания, герр… как тебя там… — выдохнул он.

Труп плюхнулся в воду и отправился в самостоятельное путешествие по волнам. Лёха проводил его коротким взглядом и захлопнул люк.

То, что с немецким языком у него были напряжённые отношения и говорил он на нём с ярко выраженным рязанским акцентом, волновало Лёху в последнюю очередь. По сравнению с тем, что у него под немецкими сапогами оставались английские носки, а под немецкой формой — вся Британская империя в бельевом выражении, произношение казалось мелочью.

Буду косить под контуженого, решил он. Под настоящего… как его там… Херо Штибля. Вот уж с фамилией подфартило. С такой фамилией человек и без контузии обязан звучать подозрительно.

Лёха поправил ремень, проверил карманы, нашёл какие-то бумаги, сунул их обратно и изобразил немецкого лётчика: контуженого, злого, в горячке и совершенно неспособного отвечать на вопросы.

С этим лицом он и собирался выиграть ближайшие десять минут войны у немецких эвакуаторов.

Вытаскивали его через люк люди серьёзные, решительные и, что особенно тревожило, моряки. И, как быстро выяснилось, совершенно не отягощённые геометрией.

Для начала Лёху уронили с койки на пол.

— Ох-ты-ж-с-с-су… — прошипел Лёха на том немецком языке, который знал лучше всего.

Его взяли под мышки и выдернули вверх. Он почти прошёл. Почти — потому что немецкие сапоги, эти две кожаные лыжи, зацепились за порог люка. Носильщики рванули сильнее. Сапоги подумали, что с них довольно, слетели с ног и с гулким стуком ухнули обратно внутрь буя.

— О-о-ох, к-к-казл… — очень натурально простонал Лёха.

Натуральность объяснялась просто: в этот момент его приложили головой о железную переборку. Потом ещё раз — видимо, для надёжности.

Он стиснул зубы. Не от героизма, а чтобы не прошипеть спасителям всё, что он думает об их матерях, руках, способностях к переноске раненых и месте, куда им следовало бы направиться.

— Швайн… — выдавил наш герой, начиная путь вниз головой в недра траулера.

Вышло убедительно. Немецкий лётчик, которого только что вытащили из железной консервной банки, стонал, скрипел зубами и никого не благодарил.

Именно так, решил Лёха, настоящий Херо Штибль себя бы и вёл.

В Лондоне об этом, разумеется, ещё не знали.

Середина октября 1940 года. Комната 39 Адмиралтейства, Лондон, Англия.

Лили предложили кресло, чаю, печенье и начали беседовать.

Именно беседовать. В этом и была главная мерзость. Если бы её допрашивали, можно было бы обидеться, замолчать или, на худой конец, хлопнуть дверью.

Но здесь ей улыбались, передавали печенье и задавали вопросы таким тоном, будто решали не то, можно ли подпускать её к секретам, за которые приличные люди получают медали, а неприличные — верёвку, а всего лишь составляли список гостей на благотворительный вечер.

Комната была небольшая, аккуратная и до омерзения приличная. На столе лежала папка. В ней, как подозревала Лили, уже лежала она сама: имя, возраст, адреса, школа, медицинские отметки, разговоры с соседями, сведения о родственниках и, вероятно, краткая характеристика её способности держать язык за зубами.