— Прости, — сипло сказал он. — Профессиональная деформация. Сегодня очень насыщенный день был.

В бельевой нашёлся большой парусиновый мешок для грязного белья. Оберст влезал в него плохо, с достоинством покойного начальника и последним проявлением служебного упрямства. Лёха пыхтел, медсестра шептала французские проклятия, мешок трещал, а тыловая масса рейха никак не желала превращаться в багаж.

— Дерьмо немецкое. Он и мёртвый занимает больше места, чем положено, — прохрипел Лёха.

— Тише!

— Это не я! Это он громко упаковывается.

Наконец оберста затянули, перевязали ремнями и прикрыли сверху простынями. Получился большой, подозрительно плотный мешок, но в госпитале ночью подозрительно выглядело вообще всё, включая живых.

— Оберст номер два едет в командировку как имущество. Наконец-то поработает с полной самоотдачей.

Несколькими минутами позже госпитальный грузовичок клюнул носом у шлагбаума.

Часовой, дремавший с винтовкой на плече и видом человека, которому война мешает досмотреть приличный сон, лениво приоткрыл один глаз. Сам грузовичок его не удивил: эта дребезжащая жестянка постоянно моталась ночью по каким-то тёмным госпитальным надобностям, будто больные, бельё и немецкие приказы нарочно ждали полуночи.

Удивил его оберст.

Оберст высунулся из кабины — злой, перекошенный, в съехавшей фуражке и с лицом человека, которому лично задолжала вся Европа. Немецкий у него был странный, хриплый и с таким странным уклоном, что часовой сразу понял главное: лучше не понимать.

— Ахтунг! Тор ауф! Шнель, швайн! Шнель! — проорал Лёха и для убедительности снова добавил ещё несколько звуков про проклятых свиней, которые, по его мнению, должны были окончательно добить германскую дисциплину.

Дисциплина не подвела. Часовой рванул верёвку, шлагбаум взлетел вверх, грузовичок дёрнулся, кашлянул вонючим дымом и покатил в ночь, оставляя за собой пыль грунтовой дороги, запах плохого бензина и одного очень невезучего начальника в кузове.

Через километр Лёха попросил мадемуазель остановиться.

Попросил вежливо — насколько вообще можно вежливо говорить, когда тебя недавно душили, ты сидишь в чужой форме, рядом красивая француженка вцепилась в руль, а сзади под мешками едет свежий оберст.

— Что-то случилось? — спросила она, ударив по тормозам так, что в кузове глухо стукнуло, а Лёха треснулся лбом о стекло.

— Ничего, — прохрипел Лёха. — Просто ещё пять минут вашего вождения, и я начну завидовать покойному.

Она повернулась к нему — бледная, злая, растрёпанная, с глазами, в которых ещё стояли страх, ночь и невозможность поверить, что они действительно выехали.

Лёха вдруг понял, что сейчас скажет или сделает что-нибудь совершенно непригодное для отчёта.

— Мадемуазель, — сипло сказал он, — я сейчас, возможно, совершу глупость.

Она смотрела на него секунду, другую, потом коротко выдохнула, схватила за лацкан чужого кителя и поцеловала — быстро, неровно, на самом краю паники.

На секунду исчезли госпиталь, немцы, кровь на лестнице и мешок в кузове. Потом всё вернулось обратно — вместе с запахом пыли, бензина и карболки.

Она отпустила его и уставилась в лобовое стекло, вцепившись в руль так, будто от этого зависело, останется ли дорога впереди дорогой, а не расстрельной стенкой.

Лёха осторожно поправил чужую фуражку.

— Вот, — сипло сказал он. — Теперь маршрут явно пользуется поддержкой населения.

Она фыркнула — тихо, почти сердито. Потом сказала, не глядя на него:

— Вивьен.

— В смысле?

— Меня зовут Вивьен.

Лёха кивнул и, к собственному удивлению, выдал первое, чему учили приличных людей в мирной жизни:

— Приятно познакомиться, — сказал он и тут же понял, что это, пожалуй, самая идиотская фраза за всю ночь.

Фраза повисла между ними настолько нелепо, что он сам поморщился.

— Алекс, — добавил он. — Но лучше Кокс.

Она впервые за дорогу почти улыбнулась. Коробка передач хрюкнула, Вивьен газанула, грузовичок дёрнулся и неспешно покатил вперёд.

— Куда мы едем? — спросил Лёха.

— Прочь от порта, — сказала Вивьен, не отрывая глаз от дороги. — Через Аббатство. Потом к старой дороге на Мартенваст. Там есть человек, у которого можно укрыться.

Лёха кивнул. Кто именно там готов прятать ночью английского лётчика, госпитальный грузовичок и оберста в мешке, он спрашивать не стал. В такую ночь слово «укрыться» звучало убедительнее любых рекомендаций.

Грузовичок снова дёрнулся, чуть не заглох, обиженно загудел и покатил дальше. Вивьен держала руль обеими руками и смотрела вперёд так, будто дорога могла в любой момент передумать и исчезнуть.

За очередным поворотом темнота вдруг стала железной.

Тускло светящие фары выхватили её почти в упор — метрах в десяти: немецкая машина стояла у изгороди, угловатая, тёмная, с крестом на боку и странной металлической решёткой над крышей.

— Тормози! — заорал Лёха.

Вивьен судорожно нажала на педаль.

Грузовичок радостно фыркнул и прыгнул вперёд.

Лёха успел только вцепиться в край панели приборов и понять, что французская медицина снова выбрала наступление.

Удар получился не сильный, но убедительный. Госпитальный грузовичок жёстко боднул немецкую машину в бампер. Металл взвизгнул, дерево хрустнуло, решётка над крышей дрогнула, а где-то внутри немецкой машины с глухим стуком упал ящик.

На секунду все замолчали.

И тут из темноты заорали на немецком.

Середина октября 1940 года. Южная оконечность острова Уайт, Англия.

Его смена началась как обычно: с шипения, треска, чужих позывных и немецкой служебной скуки, такой ровной и правильной, что даже привычный чай казался событием.

Лейтенант Харпер, дежурный офицер смены на флотской станции радиоперехвата, расположенной на холмах южного берега острова Уайт, уже третий час руководил аппаратной. За спиной, за холмами и проливом Солент, оставался Портсмут с базой флота; впереди, за серой водой Ла-Манша, лежала оккупированная Франция.

Вдоль столов сидели девушки в наушниках и фиксировали немецкий служебный радиообмен: штабы, аэродромы и корабли противника обменивались позывными, приказами и прочей военной тоской, так что временами хотелось лично придушить какого-нибудь особенно жизнерадостного воина на той стороне.

Харпер ходил между столами, заглядывал в журналы, принимал листки с пометками, задавал короткие вопросы и решал, что отправится дальше — в Портсмут, в Адмиралтейство или в корзину для немецкого радиомусора.

Харпер уже успел выпить кружку чая, выкурить половину сигареты и мысленно проклясть всё германское радиодело, когда одна из девушек дежурной смены вдруг перестала писать.

Рут Смит сидела в наушниках за своим столом — худенькая, бледная, с карандашом в пальцах. Обычно она работала так, будто была частью аппарата: чуть наклонённая голова, ровные строчки в журнале, короткие пометки на полях, редкие вопросы вполголоса и ни одного лишнего движения. Если в эфире происходило что-то важное, Смит не вздрагивала, не ахала и не звала никого на помощь. Просто поднимала палец, не отрывая глаз от листа.

Сейчас она замерла.

Просто застыла над столом, с карандашом в руке.

Харпер заметил это сразу и невольно улыбнулся. Смит была девушкой тихой, упрямой и до смешного серьёзной. Из очень небогатой семьи, закончила вечернюю школу и сама выучила немецкий до такого состояния, что Адмиралтейство решило употребить его против Германии.

Потом Смит резко подняла руку.

Харпер уже направился к ней, всё ещё улыбаясь, когда она вдруг замахала ему — быстро, отчаянно, нарушая все правила тишины, дисциплины и приличия. Потом обернулась, и он увидел её глаза.