— Ты хороший немец. Умный немец, — сказал Лёха радисту и снова похлопал его по плечу. — Живой немец. Очень перспективное состояние. Продолжай в том же духе. Давай рассказывай, где ты слушал англичан в своём «Маркони»?

Радист сглотнул и, усердно кивнув, затараторил так, что пришлось слегка вернуть беседу в конструктивное русло пистолетом.

Лёха посмотрел на светящиеся шкалы, на провода, на наушники, на ручки настройки и вздохнул.

Где-то там, за тёмной водой, была Англия.

А здесь были немецкая радиомашина, перепуганный радист и Кокс, который никогда в жизни ещё так сильно не хотел услышать в наушниках английскую ругань.

Через тридцать минут шипения, ругани и воспитательной работы пистолетом в наушниках наконец появился английский голос.

Кокс выдал всё, что мог: про Солент, про комнату тридцать девять, про рыжую катастрофу и попугая, который смеётся и теперь пытался осознать сказанное в ответ.

— Пинта у нас по шесть пенсов, получается, на двадцать четыре вниз, — перевёл наш герой запутанную пивную математику в килогерцы.

Зато Кокс понял главное — пора бежать. И очень срочно. До рассвета следовало быть у берега в одной из маленьких бухточек Шербура.

Середина октября 1940 года. Комната 39, Адмиралтейство, Лондон, Англия.

Лили выдернули из сна в тот час, когда порядочные люди ещё имеют право ненавидеть весь мир без объяснения причин.

Она успела натянуть форму, не попав с первого раза в рукава, обозвать кого-то в коридоре и только в машине окончательно понять, что её день начался несколько необычно.

Флеминг был бодр, выбрит и выглядел так, будто сам лично изобрёл бессонницу для служебного пользования.

— Мисс Кольтман, — сказал он, — почему попугай смеётся?

Лили замерла.

Сон слетел с неё мгновенно и глаза поменяли свои габариты — стали огромными и выразительными.

— Он жив, — выдохнула она.

— Вам не откажешь в сообразительности, — улыбнулся помощник директора военно-морской разведки.

Лили задумалась, всмотрелась во что-то позади начальника и неожиданно ухмыляясь сказала:

— Потому что он дебил. И потому что она австралийская.

Флеминг помолчал, ожидая продолжения, а затем осторожно заметил:

— Боюсь, мисс Кольтман, эта здравая мысль нуждается в некотором прояснении.

— Это не попугай, — сказала Лили. — Это кукабарра. Австралийская кукабарра. Птица такая.

Флеминг посмотрел на неё, будто она только что предложила заменить Адмиралтейство конным цирком.

— Спасибо вам, теперь мы знаем, что это настоящий Кокс.

— Тогда я лечу?

Флеминг слегка вздохнул. По его лицу было видно, что с этой мыслью он, к несчастью, почти согласился.

— Нет необходимости, — сказал он. — Катер уже вышел.

На самом деле небольшой катер, прошив сто пятьдесят километров ночного Ла-Манша, уже замер в укромной бухточке носом к берегу — на самой границе глубины, дальше которой начиналась предательская мель.

Мокрый песок тускло блестел в темноте. Вода лениво облизывала берег. Французское дно лежало совсем рядом и всем своим видом намекало, что британские винты ему глубоко безразличны.

Кокс и Вивьен сначала бежали по мокрому песку, потом песок ушёл из-под ног, вода хлестнула по щиколоткам, по коленям и полезла выше — холодная, тяжёлая, злая. Вивьен оступилась, Кокс поймал её за локоть и сам едва не сел в Ла-Манш по самую гордость.

Матрос у пулемёта бешено махал им рукой: быстрее, быстрее, чёрт бы вас всех побрал, пока ночь ещё делает вид, что она на нашей стороне.

Спасение было совсем рядом — большое, неуклюжее и родное до боли в зубах.

И тут Кокс увидел немцев.

Патруль выскочил из-за каменной стены. Фонарь ударил по воде, потом по катеру и замер на двух мокрых фигурах между берегом и спасением.

Кто-то заорал.

Следом защёлкали выстрелы.

Катер ответил сразу.

Пулемёт застучал короткими очередями, зло и очень убедительно. Трассы прошили темноту над стеной, и немецкий патруль дружно вспомнил о пользе камня, канав и прибрежного песка. Фонарь погас.

До британцев оставалось всего ничего.

Коксу вода доходила уже до груди, высокий борт катера навис над ним тёмной стеной.

Сверху свесились руки.

— Давайте её!

— Сейчас, — прохрипел Лёха. — Мадемуазель у нас сегодня без ручек.

Он подсадил Вивьен снизу, машинально отметив упругие ягодицы, ушёл ногами в ил, ругнулся, упёрся плечом ей под бедро и почти выбросил её наверх. Матросы подхватили француженку за руки. Вивьен ударилась коленом о борт, сказала что-то короткое, французское и наверняка непечатное, и исчезла наверху, в темноте над его головой.

— Руки давай! — крикнули сверху.

— Сейчас, ловите портфель! — крикнул Кокс.

Портфель висел у Кокса через плечо, мокрый, тяжёлый и упрямый. Ремень, разумеется, зацепился именно сейчас, мешаясь и вызывая ярость.

— Отцепись ты, кожаная немецкая сволочь… — орал Кокс.

Ремень наконец соскочил.

Кокс размахнулся и швырнул портфель на катер. Тот глухо стукнулся о палубу, подпрыгнул и едва не плюхнулся обратно в воду, но матросы успели его поймать.

И тут с берега ударил пулемёт.

У каменной стены зачастили вспышки. Вода перед катером вскипела белыми плевками, очередь прошла над самой Лёхиной головой и вспорола борт прямо над ним. Щепа сыпанула в лицо, катер вздрогнул, а ночь сразу стала тесной, мокрой, громкой и очень немецкой.

Носовой пулемётчик дёрнулся, словно его толкнули в плечо, выпустил рукоятки и осел за щит.

Борт больше не был спасением. Он стал стенкой, на которую очень удобно вешать мокрого идиота под немецкую очередь.

Лёха крутанулся в воде, вскинул карабин, поймал в прицел вспышки и выстрелил.

Первый выстрел ушёл в ночь — исключительно для предупреждения небес. Он передёрнул затвор.

Второй, кажется, попал куда надо, потому что немецкий пулемёт вдруг захлебнулся, кашлянул и на секунду замолчал.

Катер пятился, выдирая себя из мелководья. До него было уже метров тридцать. Он уходил всё дальше. На палубе кто-то тащил раненого пулемётчика.

Лёха передёргивал затвор и стрелял, пока наконец курок не клацнул вхолостую.

Немецкий пулемёт ударил снова длинной очередью, заставив Кокса нырнуть.

Выныривая и хватая ртом воздух, он протащился ещё десяток метров и рухнул за торчащий из воды валун. Валун был мокрым, скользким и совершенно лишённым романтики, зато честно держал немецкие пули с той стороны. Лёха приложился к нему плечом так, что на секунду забыл все языки, кроме матерного.

Катер тем временем пятился назад, выдирая себя из мелководья.

Потом корма пошла в сторону, нос отвернул от берега, и с кормы наконец зло застучал длинными очередями второй пулемёт.

Длинная очередь прошла по каменной стене, выбила из неё пыль и искры. Немцы сразу замолчали: у них внезапно появилось много дел на земле.

Катер дал ход.

Кокс смотрел ему вслед, пока белёсый след за кормой не начал расползаться в темноте.

Они ушли.

С портфелем. С документами и даже с Вивьен.

Лёха сплюнул солёную воду и передёрнул затвор.

— Ну что ж, план, как обычно, сработал на отлично, — сказал он мокрому валуну. — Что ж вы, «зелёные человечки», не организовали ничего нормально!

— А кто тебе катер посылал, дебил⁈ — эхом отдалось в голове, заставив нашего героя на секунду замереть, затем подхватить пока бесполезный карабин без патронов и исключительно активно зашевелить конечностями, смываясь с пляжа.

Середина октября 1940 года. Побережье в окрестностях Шербура, Франция.

В ту же самую ночь в маленьком участке французской полиции где-то в окрестностях Шербура, который немцы временно и дисциплинированно превратили в пост фельджандармерии, зазвонил телефон.