Он осторожно покосился на дверь. До неё было три шага, но в спину могли прилететь стул, пепельница или окончательный приговор.

Ну всё. Допрыгались. Война, авиация и его собственная несчастная харя всё-таки сделали своё грязное дело.

«Кокс, ты идиот, — немедленно сказала разумная часть сознания. — Сними с себя ребёнка и не рассуждай о разврате. Ей пятнадцать».

— Лю-ю-ю-лююю! Т-те -я-яя, — снова раздался рев небольшого гиппопотама прямо в ухо.

— Лили, — сказал он как можно мягче. — Давай мы не будем принимать исторических решений прямо у меня на воротнике.

Она оторвалась от него на полпальца, посмотрела мокрыми зелёно-синими глазами и всхлипнула.

— Ты хорошая девочка, — осторожно начал он.

Она снова всхлипнула и уставилась на него одним таким взглядом, что он сразу понял: вступление выбрано неудачно.

— То есть не девочка, — поспешно поправился Лёха. — В смысле, не в этом смысле. В смысле совсем не хорошая… Господи, что я несу.

Лили снова закрыла лицо руками.

— Самый лучший!

Лёха внутренне поморщился. Когда рыдающая женщина говорит «самый лучший», спорить нельзя. Особенно если у этой женщины есть рогатка, доступ к гаечным ключам и дурная привычка помнить обиды.

— Лили, — ласково сказал он. — Такие вещи лучше говорить после сна, обеда и без тяжёлых предметов поблизости. Я, конечно, хорош, но не настолько…

— Люблю, понимаешь? Люблю!

Лёха сглотнул. До окна было недалеко, но сейчас даже мысль открыть его и сигануть наружу выглядела не побегом, а добровольным переходом в санитарные потери.

— Бывают разные чувства, — начал он мягко. — Война, нервы, самолёты, форма, героические идиоты вокруг… Девочки влюбляются в старших мужчин…

— Ты что несёшь?

Лили убрала ладони от лица, и на Лёху уставились два глаза — красные, мокрые и подозрительные. Пока ещё не прищурившиеся, как у снайпера, но уже достаточно внимательные, чтобы он сообразил: бежать бессмысленно, умрёшь уставшим.

— Ты дебил, Кокс?

Лёха замолчал. Тон был уже знакомый, почти родной. Значит, катастрофа возвращалась в нормальное русло.

— Э-э-э… — внятно произнёс Лёха, уже чувствуя в её интонации явный подвох.

— Ты-то тут при чём, Кокс!

В результате выяснилось, что предметом великой, мокрой и совершенно неуправляемой любви оказался вовсе не Кокс, а тоже Алекс — мальчишка из свежего пополнения, лопоухий, коротко стриженный, ещё только учившийся крутить гайки с видом человека, которому впервые разрешили держать настоящий инструмент. По словам Лили, он был самым лучшим механиком на свете, потому что однажды нашёл засор в топливной системе, когда остальные грешили на свечи, и, что окончательно решало дело, дал ей подержать гаечный ключ.

Лили вдруг перестала реветь так же резко, как начала. Всхлипнула, шмыгнула носом, вытерла щёку рукавом и уставилась в пол с таким виноватым видом, будто пол был старшим офицером и уже всё знал.

— Я ещё хотела… — Она замялась. — Ты меня извини за тот фотоаппарат.

Лёха прищурился.

— Он случайно попался, — быстро произнесла Лили.

— Фотоаппараты вообще коварные. Стоит отвернуться — они уже попались.

— И ещё… — добавила она тихо. — Я закончила обучение.

Лёха, всё ещё не до конца оправившийся после известия, что он в этой любовной трагедии оказался вообще не главным подозреваемым, осторожно поинтересовался.

— И куда теперь?

Она скосила глаза ещё ниже, почти под стул.

— Меня переводят. В ATA.

Лёха посмотрел на неё внимательно. На её мокрый нос, виноватые плечи, скомканный платок и слишком старательное изучение пола.

— Это ты врёшь, Кольтман. — улыбнулся Лёха.

Лили дёрнула плечом. Очень маленьким, несчастным и преступным движением. Мол, сам всё понимаешь.

— Ну… не сразу в ATA, — пробормотала она. — Сначала проверки. Инструктаж. Почти в общем… да.

— Почти, в общем, да, — повторил Лёха. — Замечательная английская формулировка. Её надо ставить на все штабные приказы.

Лили потёрла нос платком, который уже давно следовало представить к посмертной награде, и вдруг полезла в карман.

Она виновато шмыгнула носом и сунула ему что-то в ладонь.

— Вот. Держи. Талисман. На удачу.

Лёха посмотрел на подарок.

На его ладони лежала маленькая серебряная птица с огромным клювом и выражением такого нахального счастья, будто она знала все его грехи, но пока решила только посмеяться.

— А почему попугай ржёт?

— Сам ты попугай недорезаный! Это счастливая кукабарра! И она не ржёт. Она смеётся.

— Лили, а почему этот счастливый птиц смеётся?

— Потому что он австралийский! — Лили впервые за вечер почти улыбнулась.

— Ты не австралиец, Кокс! — обличающий палец упёрся точно ему в грудь.

Лёха ещё раз посмотрел на птицу. Птица явно была на стороне Лили и смотрела на него как на человека тёмного, европейского и безнадёжно оторванного от настоящего счастья.

— Меня рано оторвали от Родины.

В этот вечер в маленьком домике штаба эскадрильи в одиночестве надрывался аккордеон. Лёха сидел в гостиной, забыв про остывший чай на краю стола, и пел вполголоса, с тем редким удовольствием, какое испытывает человек, которому наконец никто не мешает страдать на родном языке.

Аккордеон вздыхал, хрипел, жаловался на судьбу, а Лёха тихо пел:

Начало октября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, пригород Портсмута, Англия.

Портсмутская гавань была странным местом: вся в оборонительных сооружениях, аэростатах заграждения, маскировочных сетях, зенитках в мешках с песком, прожекторах и сиренах. Но при всей этой воинственной суете крупных кораблей в ней было не так уж много. Домашний флот предпочитал держаться подальше от назойливых немецких разведчиков — в Скапа-Флоу, Клайде, Росайте или даже в открытом море.

К октябрю Кокс вместе со всем Истребительным командованием уже ясно видел: война над Англией изменилась.

Большие дневные налёты не исчезли совсем, но прежней тяжёлой лавины, когда над проливом собирались плотные строи бомбардировщиков под густым истребительным прикрытием, уже не было. Люфтваффе не отказалось от ударов. Просто значительная часть этой работы ушла в ночь, а днём немцы начали действовать совершенно иначе.

Всё чаще появлялись одиночные разведчики. Они шли высоко, осторожно, выбирая облака и солнце, высматривая гавани, аэродромы, батареи, дороги и железнодорожные узлы.

Их перехватывали, но далеко не везде и не всегда. Иногда «Спитфайры» надрывно карабкались наверх, выходя почти на предельную высоту, немец же уходил на солнце или облака. Это был не бой, а охота с одышкой. «Спит»-перехватчик на такой высоте уже не столько летал, сколько плавал в воздухе на упрямстве пилота в кислородной маске и на честном слове паспортных данных фирмы Supermarine.