Машинка фыркнула мотором и остановилась.

Из неё быстро выскочил водитель, обежал кузов, широко распахнул дверь и помог выбраться с заднего сиденья офицеру.

Офицер выкарабкивался долго и недовольно: сначала наружу показалась фуражка, следом раздражённое лицо, затем одна нога, за ней вторая, и наконец протиснулось остальное немецкое начальство. Двухдверный Opel явно не был рассчитан на основательные формы оккупационной администрации.

Лёха, медленно изображая активную трудовую деятельность с метлой посреди французского церковного двора, продолжил осторожный дрейф в сторону угла церкви.

Середина октября 1940 года. Окрестности Шербура, Франция.

Лёха уверил себя, что двор уже подметён достаточно духовно.

Он опустил глаза, подхватил метлу и начал аккуратно ретироваться к подсобке, стараясь не маячить перед фрицами лицом, сапогами и всей своей сомнительной биографией.

Офицер лениво оглядел двор, церковь, кюре, мокрые камни и Лёху. На Лёхе взгляд задержался на секунду дольше, чем хотелось бы. Потом офицер скривился и прошествовал внутрь.

Водитель остался во дворе. Он обошёл автомобильчик, воровато оглянулся, достал сигарету и спрятался под навесом от начавшегося мелкого дождя. Курил он с видом человека, который уверен, что война, церковь, Франция и погода существуют исключительно для его неудобства.

Офицер оказался гауптманом хозяйственного отдела полевой комендатуры. Из тех канцелярских оккупантов, которые стреляют редко, зато жить мешают ежедневно. Сейчас он не реквизировал — только осматривал, оценивал и примерялся к церковному имуществу с выражением человека, уже мысленно поставившего на чужом серебре немецкий инвентарный номер.

В церкви гауптман сразу оживился.

Позолоченная рама над боковым алтарём заинтересовала его как предмет, требующий сохранения для исторического наследия Рейха. Серебряная чаша — как временно неучтённое серебро, требующее немедленного изъятия. Массивные бронзовые подсвечники, к счастью для себя, оказались слишком тяжёлыми и пока отделались инвентарным номером.

Кюре стоял рядом с лицом человека, который всю жизнь учился смирению и теперь впервые жалел, что учился излишне усердно.

Лёха, уже почти добравшийся до подсобки, услышал немецкий голос, обернулся и увидел, как офицер лениво тычет пальцем в очередную церковную вещь. Потом немец обратил внимание на уже почти смывшегося дворника.

И посмотрел вниз.

На сапоги.

Грязь и пыль, конечно, делали своё дело, но немецкие офицерские сапоги всё равно оставались немецкими офицерскими сапогами. Даже под рясой. Точнее — особенно под рясой.

Лёха кожей почувствовал, что ещё секунда — и духовная карьера закончится.

Он схватил ближайший канделябр, сделал вид, что несёт его по важному церковному делу, и поспешил к боковой двери. Канделябр оказался тяжёлым, бронзовым и явно созданным людьми, которые верили в вечность, крепость металла и слабость человеческого духа.

Офицер вальяжно двинулся за ним.

— Хальт! — раздалось резко и громко, словно выстрел из пистолета.

Лёха покорно остановился.

— Ком цу мир!

Лёха обернулся, расплылся в самой французской улыбке, на какую был способен человек с русской душой, немецкими сапогами и бронзовым канделябром в руках.

— Уи, месье, конечно, месье, немедленно, месье…

Он засеменил навстречу, низко кланяясь и изображая такого смиренного церковного служку, что сам бы себе не поверил.

Почти дойдя до офицера, Лёха вдруг уставился тому за спину.

— О!

Немец машинально повернулся.

Канделябр вошёл в историю Сопротивления маленькой французской деревни с глухим, убедительным звуком.

Офицер хрюкнул, закатил глаза и мягко осел на пол. Аккуратно и без всякой позолоты.

Лёха замер, прислушался, потом выглянул во двор.

Водитель всё ещё курил под навесом.

Лёха вдохнул, собрал весь свой немецкий язык в кучку и заискивающе крикнул:

— Хер официр! Хильфе! Сильвер транспортирен! Гауптман шпрехен! Шнель-шнель!

Водитель бросил сигарету, длинно и со вкусом выругался и поспешил внутрь. Лёха вежливо отступил, пропуская помощника экспроприации вперёд.

Канделябр встретился с затылком водителя уже почти с профессионально отточенным звуком.

Сквернословящий водитель сложился на пол рядом с отдыхающим начальником.

— Отличное средство принудительного духовного просветления. — Лёха шустро изымал излишние огнестрельные предметы.

В дверях подсобки застыл кюре.

Он в ужасе переводил взгляд с офицера на водителя, с водителя на канделябр, с канделябра на Лёху.

— Сын мой…

— Святой отец, — быстро перебил его Лёха, — я всё отмолю! Самую суровую епитимию. Утром, днём и вечером. Авансом и без остановки.

Через десять минут культурно упакованный водитель дисциплинированно лежал в небольшом багажнике «Опеля». Грамотно свёрнутый и зафиксированный, он, судя по глухому мычанию, был не вполне согласен с новой должностью.

Главного экспроприатора Лёха усадил на заднее сиденье, надвинул фуражку на лицо, накрыл шинелью и щедро окропил церковным вином, изрядно плеснув в лужёное горло. Ну и сам Лёха не забыл причаститься хорошим глотком кагора — для восстановления нервных клеток после пережитого ужаса.

Снаружи гауптман выглядел как человек, который слишком усердно реквизировал имущество прихожан и был утомлён процессом до полного изнеможения.

Лёха натянул водительскую куртку, нахлобучил пилотку, сел за руль и осторожно потрогал баранку.

Маленький «Опель» оказался тесным, упрямым и до боли подозрительно знакомым. Пах он бензином, церковным вином и вонючим немецким гауптманом.

Лёха нашёл педали, попробовал рычаг переключения передач под рулём, покосился на приборы и мрачно сказал:

— Ну что, поехали. Раз уж молитва дала такую моторизацию. Эй вы, зелёные проходимцы! Только четверть катера могу скостить за такое средство передвижения, не больше!

Уже у ворот кюре не выдержал. Он пожевал губами, посмотрел на «Опель», потом на Лёху и сказал тихо:

— Сын мой… после всего случившегося… вам следовало бы задуматься о переходе в истинную веру.

Лёха, уже сидевший за рулём, искренне удивился.

— Прямо сейчас, святой отец?

Кюре покосился на багажник, где глухо мычало немецкое возмущение, и тяжело вздохнул.

— Я мог бы замолвить за вас слово перед Римом. Церковь ценит энергичных прихожан.

Лёха снял пилотку, почесал свои лохмы и честно сказал:

— Спасибо, святой отец. Помолитесь за меня.

Лёха вырулил за ворота, не торопясь, с важностью младшего помощника хозяина жизни при исполнении. В кармане у него лежал клочок бумаги, изображавший нужное поле рядом с рекой и очень приблизительный маршрут к нему. Кроме того, Лёха разжился ракетницей с тремя патронами, запомнил схему подачи сигналов и получил второй за сутки комплект немецкого имущества.

— Реквизиция реквизиторов, — тихо хмыкнул он, переключая передачу. — Богато живём.

Дорога быстро перестала быть деревенской, и впереди, у развилки, замигал фонарь. Из дождя выступил человек в каске и плащ-палатке, поднял руку и показал «Опелю» к обочине с непоколебимой уверенностью.

Лёха послушно сбросил газ. Внутри всё сжалось так, что сидеть стало неудобно. Под правую руку он заранее пристроил пару трофейных пистолетов, под левую — папку гауптмана с печатями, а под задницу — всю свою надежду на то, что немецкие военные чиновники действительно пахнут вином, потом и служебным превосходством.

Унтер из полевой жандармерии подошёл к машине, козырнул не Лёхе, а тому, кто лежал на заднем сиденье под шинелью, и требовательно протянул руку.

Лёха не стал спорить с германской государственностью. Он высунул в окно сложенный лист с печатью, найденный в офицерской папке, и постарался придать лицу выражение человека, которому нельзя задавать вопросы, потому что он сам ездит с человеком, которому вопросы задавать ещё опаснее.