Телефон звонил зло, настойчиво и совершенно не по-французски.

Фельдфебель Отто Штумпфенбах открыл один глаз.

До этого он развалился за столом, изображая служебную бдительность. На стене висела карта побережья, на столе остывала кружка кофе, рядом лежал недописанный рапорт о полном отсутствии происшествий в его районе. Судя по надрывающемуся телефону, район собирался вести себя безответственно.

Штумпфенбах снял трубку.

Француз на другом конце провода шептал быстро, преданно и совершенно непонятно. Штумпфенбах выловил из этого словесного супа три слова: бухта, катер, англичане.

— Подъём! — рявкнул Штумпфенбах.

Патруль у него был опытный, поэтому панике не поддался. Солдаты путались в ремнях, касках и винтовках, грохотали табуретами и сапогами, но главное поняли сразу: если начальство орёт ночью таким голосом, завтрак может не состояться.

Поэтому, ещё не проснувшись, они полезли в буфет за хлебом, сыром и колбасой.

— Английский катер в бухте! Оружие! Быстро!

Штумпфенбах уже хотел ограничиться карабинами, потом посмотрел на новенький MG-34 в углу и решил, что с пулемётом любая история выглядит убедительнее.

— И пулемёт взять.

— Пешком, что ли, герр фельдфебель?

Фельдфебель с тоской посмотрел во двор.

Во дворе стояли они.

Шесть новеньких армейских велосипедов.

Выдали их только на прошлой неделе, и с тех пор велосипеды большую часть времени проводили запертыми в сарае. Во избежание, так сказать. Штумпфенбах дышал к ним неровно: тёмные, крепкие, немецкие, с багажниками, фарами, номерами на рамах и такой прямотой линий, будто их собирали специально для войны с поворотами.

Ключ фельдфебель носил у себя.

Но сейчас случай был особый.

Вражеский катер ждать не будет.

— Велосипеды! — рявкнул Штумпфенбах.

Дежурная смена проснулась окончательно.

Англичане наконец сделали то, чего война не могла сделать уже неделю, — открыли сарай.

Через три минуты шесть немецких солдат уже крутили педали по ночной нормандской дороге. Карабины били по спинам, пулемёт, прикреплённый к раме, подпрыгивал на каждой кочке.

До бухты добрались быстро.

Велосипеды бросили у каменной ограды и побежали вниз.

Пулемётчики задержались: MG-34 к раме привязали добросовестно. Теперь один солдат дёргал ремень, второй держал пулемёт, а вся конструкция всё равно пыталась упасть сразу в три стороны.

— Шнель! — заорал Штумпфенбах уже снизу.

Пулемётчики ответили, что сейчас, немедленно, только пусть этот проклятый велосипед отпустит пулемёт.

Катер действительно был. Тёмная посудина стояла носом к берегу, у борта в воде возились мокрые фигуры, сверху им пытались помочь.

— Огонь! — заорал Штумпфенбах.

Несколько пуль стукнули по борту. На катере закричали. Потом английский пулемёт коротко и зло ответил, и немцы сразу вспомнили, что за камнями лежать гораздо приятнее.

Тут наконец подоспел MG-34.

Пулемётчики поставили его на сошки, ругнулись, дёрнули ленту, ещё раз ругнулись и ударили по катеру.

И тут, надо признать, немецкие пулемётчики своё дело сделали.

Очередь прошла точно по носу, английский пулемётчик дёрнулся и пропал за щитом. На палубе началась суета. Тёмный борт дрогнул, моторы взревели, и катер начал отходить назад, выдирая себя из мелководья. Со стороны катера раздалось несколько выстрелов, и немецкий пулемётчик вскрикнул и завалился вбок.

Немцы били по тёмной массе катера, по вспышкам, по силуэтам на палубе, по воде у борта. Кого успели втянуть наверх, кого не успели — с берега разобрать было невозможно.

Штумпфенбах решил, что разберётся потом.

Через минуту катер уже разворачивался в бухте. С кормы ударил второй пулемёт, и фельдфебель снова очень полюбил камни.

Потом англичане ушли.

Двое патрульных оказались ранены, пулемётчик — убит.

Штумпфенбах разбил людей на пары и приказал обыскать берег, дорогу и ближайшие фермы. Пляж прочесали. Камни осмотрели. Сараи проверили дважды. Следов не нашли.

Примерно через час патруль вернулся к каменной ограде.

Там, где лежали велосипеды, было почти пусто.

Почти — потому что последний велосипед как раз уходил вдаль по дороге между изгородями.

Сидевший на нём француз крутил педали со спокойной хозяйственной сосредоточенностью, будто всю жизнь ездил именно на этом немецком армейском велосипеде.

— Хальт! — заорал Штумпфенбах.

Француз обернулся и вежливо помахал рукой.

Карабины хлопнули ему вслед.

Пули ушли в изгородь, в камни и в нормандскую ночь. Велосипед звякнул звонком, подпрыгнул на кочке и скрылся за кустами.

Там, где лежали велосипеды, стало совсем пусто.

А за несколько десятков минут до этого один из этих велосипедов начал новую, гораздо более интересную службу.

В жизни человек цепляется за мокрый камень, потом скользит обратно, потом ударяется коленом, потом вспоминает несколько важных слов из русского военного опыта — и только после этого выползает на берег, оставляя за собой мокрую дорожку, как очень сердитая улитка с карабином.

На пляже было темно, громко и мокро.

Немцы вдали ещё стреляли по катеру. Потом катер ответил с кормы, и немцы, судя по звукам, прониклись и сразу стали гораздо ниже ростом.

Лёха этим воспользовался.

Он пригнулся, подхватил карабин, который уже был скорее палкой для храбрости, чем оружием, и бодро порысил прочь от воды. Рысь получалась хромая, мокрая и без малейшего достоинства, зато в правильную сторону — от немцев.

Впереди темнела тропинка. Она уходила от бухты между каменными стенками, потом вильнула, поднялась чуть выше, нырнула между двумя изгородями и вывела его к дорожке среди кустов.

И там, пробежав немного, Лёха увидел чудо.

У каменной стенки, в траве, лежали велосипеды.

Несколько штук. Новенькие, немецкие, армейские, брошенные как попало. С багажниками, фарами и такой возмутительной исправностью, что у нормального советского лётчика на секунду перехватило дыхание.

Лёха остановился и подозрительно оглянулся по сторонам, всё ещё не веря своей удаче.

Посмотрел назад, где внизу хлопали выстрелы, орали люди и кто-то очень старательно пытался убить кого-то другого.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Ладно, зелёные проходимцы, половину за катер, считай, сочлись!

Он выбрал ближайший, самый симпатичный, с большим железным ящиком под рамой и огромной фарой, перекинул ногу через раму, и через несколько секунд Лёха, с удовольствием вспоминая пионерское детство, покатил по дороге между живыми изгородями.

Через пару минут навстречу из темноты вынырнули двое местных.

Французы шарахнулись в стороны, увидев мокрого человека в чужой форме, с карабином за спиной, на немецком армейском велосипеде, несущегося со стороны стрельбы.

— Бонжур! — вежливо крикнул Лёха по-французски, не снижая хода. — Там впереди полно совершенно бесплатных велосипедов! Не опоздайте!

Французы переглянулись.

— Бонжур, месье! — радостно ответили ему вслед. — После поворота держитесь левее! Потом тропа пойдёт между изгородями!

Вопросы о происхождении бесплатных велосипедов, политической обстановке и мокром месье с карабином они, видимо, решили обсудить позже. После изучения имущества.

Лёха свернул налево.

Тропа действительно пошла между изгородями. Узкая, тёмная, с глубокими колеями, лужами и ветками, которые старались хлестнуть по лицу каждого, кто ночью ехал здесь без приглашения. Велосипед подпрыгивал, звякал, скрипел, но исправно нёсся вперёд.

А где-то там, вдали, местные жители, не дожидаясь окончания боевых действий, приступали к эвакуации немецкого велосипедного парка.

Поднятая тревога ничего не дала. Обшарили дворы, сараи, курятники и все ближайшие фермы. Велосипеды растворились среди изгородей, просёлков и нормандского крестьянского хозяйства. К утру в округе не осталось ни одного француза, который вообще понимал, что такое велосипед.