Я закрыл глаза на долю секунды. Моя крошечная синяя искра в груди мгновенно сжалась, уходя в режим глубокой обороны. Но серебряный торквес на моей шее заработал на полную мощность.

Я направил тончайший эфирный импульс вдоль серебряного тела обруча, создавая замкнутый колебательный контур. Вся та фиолетовая, грозовая энергия, которую Валерия обрушила на мою голову, коснувшись моего торквеса, мгновенно преломлялась и уходила по моей кольчуге прямо в землю под моими калигами. Торквес работал как идеальный громоотвод, как пассивный фильтр частот, не пропуская ни одного паразитного колебания к моим нервным центрам.

Я открыл глаза. Мое дыхание оставалось ровным и спокойным. Мое тело стояло прямо, плечи были расправлены, а на лице не отразилось ни единой эмоции. Я смотрел на неё с тем же холодным, профессиональным интересом, с каким врач смотрит на бьющегося в истерике пациента.

Валерия продолжала давить. На её лбу выступили крупные капли пота, её дыхание стало прерывистым, свистящим. Она вливала в это ментальное давление всё новые и новые порции своей силы, пытаясь преодолеть мою невидимую защиту. Её аура сияла ослепительным фиолетовым светом, но этот свет разбивался о невидимый щит моей воли и моего серебряного обруча, бессильно рассеиваясь в воздухе.

Прошла минута. Две минуты.

Для легионеров это выглядело как безмолвное, жуткое противостояние двух титанов. Хрупкая девушка в простой тунике, окутанная фиолетовыми молниями, и молодой опцион, стоящий перед ней с деревянным шестом в руке, абсолютно невозмутимый и спокойный, словно скала под ударами прибоя.

Наконец, Валерия не выдержала. Её эфирный резерв, истощенный бесконтрольным расходом энергии, внезапно иссяк. Фиолетовое свечение вокруг неё мгновенно погасло.

Она пошатнулась. Её колени подогнулись, и она тяжело опустилась на колени прямо в холодную дорожную грязь. Её плечи мелко дрожали, она тяжело, хрипло дышала, глядя на землю перед моими калигами. Её упрямство было сломлено физическим истощением.

Я медленно подошел к ней. Я не стал ухмыляться или торжествовать — это было бы дешево и непрофессионально. Я просто опустился на одно колено рядом с ней, уложив hastile на землю.

Я достал из-за пояса свою кожаную флягу с чистой, кипяченой водой, в которую было добавлено несколько капель уксуса.

— Попейте, госпожа Децима, — мягко произнес я, протягивая ей флягу. — Вашему телу нужна вода, а вашему мозгу — глюкоза и покой. Вы перенапрягли свои каналы. Если вы продолжите в том же духе, у вас начнется острая почечная недостаточность из-за распада мышечного белка.

Валерия медленно подняла голову. В её серо-стальных глазах больше не было злости. В них была бесконечная, смертельная усталость и… глубокое, потрясенное удивление. Она посмотрела на флягу в моей руке, затем на мое спокойное, чистое лицо.

Она поняла. Она поняла, что я не просто выдержал её удар. Я даже не заметил его. Моя воля оказалась прочнее её столичной магии, потому что моя воля опиралась на знание законов этого мира, а её — на суеверия и гордость.

Она медленно протянула дрожащую, грязную руку и взяла мою флягу. Сделав несколько жадных, глубоких глотков кислых винных дрожжей, она облегченно выдохнула, и на её бледные щеки начал возвращаться слабый румянец.

— Ты… ты чудовище, Луций… — прошептала она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — У тебя нет магии… но твоя воля… она холодная, как лед. Из чего ты сделан?

— Из того же, из чего и вы, госпожа Децима, — я поднялся на ноги и помог ей встать, крепко держа её за руку, пока её колени не перестали дрожать. — Из углерода, воды и соли. Просто я умею управлять этими элементами чуть лучше. Вставайте. Центурия ждет. Нам нужно дойти до стоянки.

Валерия молча кивнула. Она вернула мне флягу, выпрямила спину и встала обратно в строй, заняв свое место на левом фланге.

Мы продолжили марш. Но теперь между нами возникло то самое скрытое, нерушимое уважение, которое рождается только в совместном поту, преодолении и борьбе. Она признала мою силу. А я признал её упрямство и готовность учиться. И этот союз ума и молний обещал стать самой грозной силой в этих Красных горах.

Запах предательства

Ночной туман, заползавший в палатку сквозь щели кожаного полога, мешался с тяжелым запахом дешевого овечьего сала, на котором горела моя походная лампа. Фитиль трещал, пуская тонкую струйку черной копоти к низкому потолку. На дворе стояла глухая, мертвая тишина высокогорья, нарушаемая лишь редким, приглушенным кашлем часовых на внешнем периметре и свистом ветра в острых зубцах скал.

Я сидел перед импровизированным столом — перевернутым деревянным ящиком из-под инженерных инструментов. На нем лежала большая штабная карта экспедиции, нарисованная на куске толстой, пожелтевшей бычьей кожи. Рядом покоились несколько свинцовых фигурок, обозначавших когорты, и горсть мелких речных камешков разного цвета, которыми я помечал высоты и зафиксированные эфирные аномалии.

«Итак, Максим, отложим на время физическую подготовку и займемся чистой аналитикой, — подумал я, потирая ноющие виски. — Спасатель МЧС должен уметь не только вытаскивать людей из завалов, но и детально разбирать причины техногенных или природных катастроф. Каждое происшествие — это цепочка событий. И если изучить её звенья, почти всегда можно найти первопричину. В нашем случае катастрофа легиона в Красных горах выглядит слишком… правильной. Слишком математически выверенной».

Я активировал «эфирное зрение» на минимальной мощности, чтобы не перегружать каналы. Через торквес на шее пошел ровный, стабилизирующий импульс. Карта на столе мгновенно изменилась. Простые чернильные линии, обозначавшие тропы и высоты, наложились на полупрозрачную сетку эфирных потоков местности. Я видел, где энергия гор шла плавно, а где ломалась о скальные уступы.

Я взял свинцовую фигурку, обозначавшую авангард легиона — первую когорту под командованием погибшего трибуна Луция Домиция-старшего.

— Расстояние от точки входа в ущелье до места засады — двенадцать километров, — вполголоса произнес я, восстанавливая хронологию событий по записям из уцелевшего походного журнала штаба. — Средняя скорость движения колонны с тяжелым обозом по горной дороге — два с половиной километра в час. Это значит, что легион шел по ущелью ровно пять часов до того момента, как захлопнулась ловушка.

Я положил красный камешек на самую узкую часть прохода — «Горловину Смерти», где скалы сходились так близко, что легионерам приходилось сужать строй до четырех человек в ряд.

— Пять часов в пути. Колонна растянулась почти на четыре километра. Хвост обоза еще даже не вошел в ущелье, когда передовые части уперлись в завал. И именно в этот микроскопический временной интервал — ровно в полдень, когда солнце находилось в зените и эфирный фон гор был максимально нестабилен — варвары нанесли удар. Причем удар был нанесен одновременно в трех точках: по авангарду, по центру, где шел Легат с Аквилой, и по арьергарду, отсекая пути к отступлению.

Я откинулся назад, скрестив руки на груди. В моей голове, привыкшей к расчетам рисков, горел огромный красный предупреждающий сигнал.

Для того чтобы скоординировать такую атаку в условиях полного отсутствия радиосвязи или других мгновенных способов передачи информации, варвары должны были обладать феноменальной, невозможной для дикарей точностью планирования. Горный рельеф полностью исключает визуальную связь между засадами на дистанции в четыре километра. Использовать эфирные сигналы? Но наши жрецы Салюса и штабные эфирники мгновенно засекли бы высокочастотные вспышки магии связи. Значит, варвары действовали по заранее утвержденному, поминутному графику.

Они точно знали:

Точное время выхода легиона из базового лагеря.

Точный вес нашего обоза и, следовательно, нашу точную скорость движения с поправкой на размытую после дождя дорогу.