— Птаха, мы сегодня затрагивали тему упрямства. Вспомни, что было в прошлый раз, когда ты упрямилась. Хочешь повторения? Неужели в тебе нет сострадания? Гуманизма? Я начинаю думать, что ты хочешь посостязаться со мной в жестокости и садизме.

— Плевать, — дрогнувшим голосом ответила я. — Я не стану марать руки по твоему желанию. Ты опасаешься его, а не я. Мои страхи он знает и единственное, что может сделать, это пожалеть. Не хочешь, чтобы он узнал твои слабости, милости прошу, но я в этом участвовать не буду. У тебя достаточно палачей и без меня.

— Спорим? — внезапно совершенно без агрессии или угрозы, предложил Доминик. — Ты убьешь его. Сама без моих приказов и угроз.

— С чего бы это?

— Потому что докажу, что я его не боюсь. Он жаждет забраться в мою голову, и я ему это позволю.

— Господин, — взволновано позвала Лирана.

— Заткнись, — с той же милой улыбкой потребовал от нее Дом, не сводя с меня взгляда. — Ты хочешь, чтобы у меня были слабости, посмотрим, права ли ты, — послал он мне улыбку, а затем наклонился к настороженному магу, который тут же подобрался, перестав напоминать оживший и обезображенный труп. Сейчас эта обожженная масса — была сильным и полным мести ментальным магом, который ухватился за возможность и вцепился руками в виски ухмыляющегося Доминика, который даже не мигал, смотря ему в обожженные глаза.

Секунда, две, три, ничего не происходило. Я отказывалась признаваться, но это тревожило даже меня. А затем маг закричал.

Он попытался оторваться, отодвинуться, но Доминик обхватил его ладони на своей голове, не позволяя кричащему магу отстраниться.

— Что ты делаешь? — потребовала я взволнованно.

— То, чего он так неосторожно желал: позволил забраться в мои мысли, — сквозь душераздирающие крики ужаса отозвался Дом.

Менс задергался с такой силой, что проигнорировал когти высшего, оставив в них изрядное количество собственной обгоревшей плоти с кистей. А затем кричащий маг стал бить себя по голове, хлестать, царапать лицо, открывая все новые и новые раны. В какой-то момент я поняла, что менс пытается содрать кожу со лба, надеясь приглушить дар. Крик был таким жутким, что кровь стыла в жилах. Зрелище, как маг калечит себя в попытке избежать того ада, который мучил его в мыслях, кажется, навсегда отпечаталось в моем сознании.

Но еще более ужасным было то, что всё это время Доминик стоял и со смехом наблюдал за тем, что творится с человеком, который уже просто выл и бился головой о стену. Смех был громким, сумасшедшим и злым.

— Прекрати это!

— Я только исполнил его волю, — развел Дом руками и издевательски усмехнулся. — Как видишь, одного урока ему не хватило, а он не научился просчитывать риски и последствия своих желаний.

В какой-то момент звук стенаний и ударов менса, глумливый смех высшего слились в общий водоворот ужасающей какофонии, которая грозила вырваться в мою истерику. Меня трясло, голова болела, а зрелище вызывало так много эмоций… где главным было желание прекратить этот ад.

Я сама не поняла, как выхватила кинжал у невозмутимой Лираны, подошла к менсу, а затем ударила острием в окровавленную глазницу мужчины. Мгновение и крик прекратился, а маг осел безвольной куклой, испустив последний вздох, в котором мне почудилось облегчение.

— Вот видишь, Аннабель, милосердие тебе не чуждо: ты подарила ему мгновенную смерть. Поздравляю с победой в Охоте, — подошел ко мне Дом со спины, чтобы прошептать возле уха. — Как победителю, тебе полагаются привилегии, и ты вступаешь в новую стадию обучения, — оповестили меня, маскируя очередной этап изощренной пытки — «обучением». — Не хочешь убивать без причины — нестрашно. Причин для убийства можно найти сотни, если поискать. Никто не без греха. И когда ты это поймешь, жить станет легче. Если не веришь в лучшее — разочарование нестрашно. Быть циником — также в своем роде привилегия, — хохотнул он, и я вдруг поняла, что он говорит совсем о другом. — А до того счастливого момента, когда ты поймешь, что жизнь — гадкая штука, а существа ее населяющие — лишь твари, мы будем искать эти причины. Одна уже есть — твое милосердие.

Как и всё в Доминике, «привилегиями» в его понимании оказался новый этап моей персональной пытки. Если прежде уклон был сделан на физическое истязание, то теперь Коллекционер экспериментировал с моей психикой. Меня не били больше положенного, чем на обязательных тренировках с Лираной, не морили голодом, не травили, не запирали, ко мне не приставляли персонального палача для своевременных наказаний за непослушание…

Этим палачом Доминик вознамерился сделать меня.

Стабильно три раза в неделю Лирана требовала моего присутствия в темнице или пыточной, изредка меня вызывали на уличную плаху, о существовании которой я узнала тогда же.

Первым этапом нового обучения стала теория: Лирана давала мне учебники по анатомии, написанные уже знакомым почерком Коллекционера, которые рассказывали премудрости для начинающих садистов: как причинить максимум боли при минимуме физических повреждений. Как причинить боль и не оставить следов. Как убить так, чтобы всё выглядело, как несчастный случай или как нанести увечья так, чтобы смерть была очень долгой и мучительной.

Смысл спрашивать, могу ли я отказаться от этого — был задушен на корню, одной короткой репликой от Лираны, что выбора у меня нет, если не желаю лишиться родителей.

Вторым этапом стала наглядная практика: в качестве палача и учителя выступала сама же Лирана.

Несмотря на то, что проживала я у Доминика уже больше года, видеться с другими существами мне доводилось нечасто. Лишь Доминик, Лирана и Фани, которую я замечала таящейся в тени или за углами — вот и все мое общение. Увы, пообщаться с девочкой мне так и не удавалось. Полагаю, Дом ее настолько запугал, что запретил ей приближаться ко мне ближе, чем на десяток метров.

Что касается остальных знакомств, то по несчастливому стечению обстоятельств, эти существа долго не жили. Видеться и контактировать мне позволялось лишь с теми, кто вскоре, по мнению Дома, должен был сгинуть в веках.

Исключением оказались зрители на Арене, но, откровенно говоря, и их судьба вызывает во мне большие сомнения, учитывая опыт и то, что больше я их никогда не видела.

Доминик после того случая с менсом, кстати говоря, более себя не проявлял. Я и виделась с ним лишь однажды в коридоре, когда он заходил в свою комнату. Но не уверена, что он даже заметил, что я за ним наблюдаю. Что-то в его поведении казалось мне странным и… пугающим больше обычного. Это тревожило, наматывало на воображаемый кулак и без того натянутые нервы, которые звенели словно струны и создавалось впечатление, что вскоре обязательно разразиться «гроза». А уж на фоне того, на что меня силой вынуждала смотреть в пыточной Лирана, я и сама была на грани того, чтобы сорваться. Именно в тот момент, когда я увидела слегка сутулую фигуру неряшливого высшего, который выглядел даже более изможденным и неуравновешенным, чем обычно, я вдруг поняла, что тень этого существа уже некоторое время наблюдаю в отражении зеркала. Вдруг очень резко и ясно поняла, что Доминик волей или неволей, но делает из меня свою копию. И у него это неотвратимо получается. Сколько я еще могла продержаться и не сломаться до того состояния, чтобы, как и высший, потерять связь с реальностью, забыв про мораль и жалость… я не знала. Но понимала, если не предприму хоть что-то и не найду способа отвоевать хоть толику свободы… еще столько же продержаться не смогу. Не пройдет и года, как Коллекционер победит, а затем с гордостью резюмирует, что создал идеальное, безжалостное и бескомпромиссное оружие для убийства. Без морали и совести.

Потому уже на следующий день, когда Лирана вновь привела меня наблюдать за очередной пыткой какого-то несчастного, я впервые заговорила:

— За что с ним так? — посмотрела я на запуганного старца, который плакал в углу, сидя в позе эмбриона, когда мы с высшей зашли в камеру.