Я говорила… много говорила. На фоне моего истощения, каждое слово казалось мне пыткой, но я все равно говорила, удивляясь тому, как много, на самом деле, успела усвоить. Лишь изредка Доминик задавал наводящие вопросы, на которые я даже смогла ответить, с изумлением и ужасом понимая, что он подбирается к той части, которую я изучить не успела. На фоне моих мучений, страданий, усилий, которые я потратила не только на изучение материала, но и ответы… вдруг стало тошно, что все прекратится вот так. И как только паническая и обидная мысль о несправедливом наказании окончательно сформировалась у меня в голове… беловолосый решил, что на этом достаточно.
Он замолчал, строго посмотрев на меня, так и не дождавшись ответа на очередной вопрос, открыл клетку, даже не прикоснувшись к прутьям и замку, и ступил в камеру. Крыса на моем животе испугано запищала и в ужасе скрылась в тени камеры, а я лишь смиренно прикрыла глаза, не желая наблюдать, как бывший друг заносит над моей головой свои смертоносные когти. Но шли секунды, а ничего не происходило.
Поняла, что даже не дышала и едва не поперхнулась воздухом, когда открыла глаза и не увидела высшего. Тот обнаружился сбоку, стоящим в углу камеры, с интересом рассматривающим пустую жестяную чашку.
— Надо же, даже отравленная тара не взяла… Все остальные дохли в мучениях… — услышала я задумчивое откровение, после которого его лицо озарила сияющая и предвкушающая улыбка. — Какой отличный повод продолжить эксперимент, — посмотрел он на меня с блеском безумного ученого в желтых глазах и сделал угрожающий шаг в мою сторону, отчего я шарахнулась, откуда-то сыскав сил для подобного отчаянного шага. — У меня в коллекции много… очень много ядов. А теперь образовался такой приятный… конфуз и подопытный материал.
— Не легче ли меня просто убить? — поинтересовалась я, ужасаясь перспективам и вжимаясь в прутья клетки. — Зачем мучаешь, если мы все равно знаем, чем это закончится, и ты меня убьешь в итоге? — Легче, — согласился Доминик. — Но это было бы слишком глупым упущением возможностей. Разве тебе самой не интересно проверить степень своей стойкости? Мне — очень любопытно, как долго ты продержишься. И моя энциклопедия давно не пополнялась новыми интересными особенностями рас. Ты — только потомок фениксов, но уже хоть что-то, — захихикал он, видя, какой шок отразился на моем лице, когда я поняла, трудами чьего авторства зачитывалась часами. И тем, как подробно и досконально были прописаны анатомические особенности, болевые точки и пороги, после которых жертва… точнее, подопытный, мог скончаться. — Пока что я удовлетворюсь тем, что ты успела выучить. В следующий раз поблажек не жди. Помни мои правила, и мы… уживемся. Не всегда приятно для тебя, но, по крайней мере, со всеми целыми костями и внутренностями, — выразительно улыбнулся он. — Помойся, поешь, и через час за тобой придет Лирана. Нас ждет много интересных открытий, — пообещал он, а затем загрустил и опечалено сдвинул брови, отведя опустевший взгляд куда-то в сторону. — Увы… наша игра не станет долгой… и тебе придется умереть… почему ты вечно умираешь?! — закричал зло он под конец, окончательно сбив меня с толку.
Не дав мне даже осмыслить последнюю фразу, мужчина махнул рукой, и меня выдернуло из реальности, чтобы выплюнуть в воду, которую я от неожиданности вдохнула и в панике забарахталась, боясь, что утону. Но неожиданно нащупала дно ногами и выпрямилась, судорожно и громко откашливаясь и отрыгивая воду, которой успела наглотаться.
Осоловевшим взглядом осмотрелась и поняла, что нахожусь в купели, прилегающей к моей комнате. Такой же запущенной, грязной и холодной, какой я ее запомнила.
В следующее мгновение я с жадностью глотала застоявшуюся воду, пока меня тошнило… но в этот раз от себя самой и того, как низко пала…
А в комнате меня уже ждал скудный ужин. Первый за три дня. И никогда я еще столь быстро и с таким удовольствием не глотала подобно голодному зверю, буквально не жуя, какую-то серую баланду, черствый хлеб и сильно прожаренное мясо непонятного мне животного… надеюсь, животного…
Как и обещал, Доминик принялся экспериментировать на мне:
Утром Лирана развивала мою физическую подготовку, учила рукопашному бою и обращению с оружием, а после, хромую и избитую, отправляла в комнату, где я, под ее надзором, была обязана принять новую порцию отравы. А затем около часа смотрела за моей реакцией. Меня рвало, лихорадило, обжигало внутренности ядовитой кислотой, которая, казалось, разъест меня насквозь. Так же посещали странные видения, от которых я смеялась и плакала. От этих ядов я стала видеть странные вещи, которые пугали и печалили. Прошлое, настоящее и незавидное будущее, которое смешивалось и выдавало такие дикие картины, от которых я не могла отойти очень долго. Порой, в такие приступы бреда, меня посещали образы Доминика… Ника — моего старого, странного знакомого, который гостил у отца, и с кем я чувствовала себя особенной. До того, как выяснилось, что он из себя представляет на самом деле. В этих видениях он наблюдал за моими конвульсиями с печалью и сожалением, которое проскальзывало в рассеянном взгляде. А на утро все вставало на круги своя, и я вновь оказывалась в мире… Коллекционера.
Но, что огорчало меня больше всего, что ни один яд, какие бы мучения не приносил, не довел дело до логического конца. Стабильно на утро, иногда чуть позже, я просыпалась с чувством, что меня прожевали и выплюнули, в собственной рвоте и высохшими слезами на перепачканном лице.
И, поняв, что долгожданного избавления так и не дождусь, я пыталась противиться, хитрить, изворачиваться, чтобы избежать, по крайней мере, лишних мучений. Но на случай моего непослушания всегда была Лирана, которая, так или иначе, но заставляла выпить новую порцию отравы. В основном, с помощью физической расправы.
И так еще два месяца, пока мой иммунитет не научился справляться с токсинами за считанные часы. Для меня это казалось удивительным показателем. Лирана считала, что Коллекционер по-прежнему недоволен и требует увеличить дозировку. Закономерно я посчитала, что его огорчало, что я просто упрямо не дохну. В этом мы с ним были солидарны. Я также была этим фактом сильно озадачена и раздосадована. Каждую мою «победу над токсинами» и новый день я принимала за издевку судьбы — не иначе, которая была направлена продлить мои мучения в Эдеме.
Потому мой распорядок дня свелся к нескольким пунктам: утром интенсивные и изнурительные тренировки, которые, все же, дали свои плоды, и я научилась не только уклоняться, но и блокировать удары высшей. А вот с нападением было по-прежнему плохо: для такой, как Лирана, я была слишком слабой, медленной и хрупкой. Однажды я выбила плечо о блок женщины. Я выходила из зала для тренировок измученной и избитой… но стабильно живой. В один из таких дней, я поймала себя на осознании, что Лирана… жалеет меня, позволяя выходить на своих ногах, а не выползать в изнеможении от усталости и боли.
После этого мы приходили в мою комнату, где я была вынуждена пить вместе с уже привычной отравой из красивой склянки, нечто, что должно было интерпретироваться, как еда. С каждым днем моего пребывания в негостеприимной обители Коллекционера, блюда, которыми меня кормили (если не забывали или не наказывали голодовкой), все меньше и меньше напоминали привычные для меня — человека. Я уже даже не пыталась определить, чье жесткое и горькое мясо мне приходилось жевать и глотать через силу. С меня хватило одного ответа на мой невинный, как мне казалось, вопрос:
— Оно, хотя бы, не было разумным? — как-то спросила я, рассматривая свою тарелку, на которой красовались большие и жирные куски мяса почти черного цвета.
— В этот раз — нет, — был мне безразличный ответ.
С тех пор я предпочитала есть молча, без ненужных вопросов, от ответов на которые после не было возможности уснуть.
И последнее в дневном распорядке, после того, как я «отходила» от удвоенной порции яда, я была обязана выучить главу о новой расе. Если у меня оставалось время, могла позволить себе помыться в уже привычной холодной купели, которую к тому времени отмыла. Но, в зависимости от силы токсина в яде, мое пробуждение иногда приходилось на позднюю ночь и до момента, когда за мной приходила Лирана, забирая на тренировку, оставались считанные часы… иногда минуты. И так девять дней, а на десятый… я должна была отчитаться перед Домиником по теории. Девять новых рас, за девять дней. Если не успевала: свой «выходной» — я проводила в уже знакомой мне клетке без воды и еды, но уже с ручной крысой, которая неизменно спала на моем животе и дарила призрачное тепло. И все с той же энциклопедией. Откровенно говоря, я давно не была так рада просто пролежать весь день, а уж на грязной и прелой соломе на голом камне — и подавно.
