Мама начала рассказывать, всхлипывая и периодически заикаясь от пережитого ужаса:
– Я сидела, доделывала заказ... штаны подшивала. Услышала колокольчик на двери, подумала, клиент зашёл. Только вышла к стойке, как мне прямо в лицо прилетел удар. Я за лицо схватилась, осела на пол... А он заорал: «Второй раз объяснять не будем, сука!». Мне стало так больно, так обидно... слёзы просто ручьём полились. Он сразу выбежал. А через пару секунд – звон бьющегося стекла со стороны окна, где рабочая комната. И моментально всё вспыхнуло! Я только успела сумочку с вешалки схватить, выбежала на улицу и прямо на тротуар села. А там уже кто-то со стороны «Пожар!» закричал, и всё...
Она снова зашлась в истерике. А я замерла. Такую чёрную, концентрированную злость я не испытывала ещё никогда в жизни. От дикой смеси слёз и первобытной ярости у меня аж свело скулы до боли. Я стёрла слёзы тыльной стороной ладони, обняла маму и крепко прижала к себе.
– Мам, всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Они не жильцы, в этом я клянусь.
Я отстранилась и подошла к врачу, который стоял тут же, возле скорой.
– Скажите, с мамой всё в порядке?
– Да. Небольшой ушиб на лице и губа рассечена, – спокойно ответил он.
Я снова глянула на маму. Только сейчас в неровном свете мигалок я заметила запёкшуюся кровь и припухшую губу. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.
– Можете, пожалуйста, обработать ей раны? И дать какое-нибудь успокоительное.
– Раны я уже обработал. А успокоительное – хорошо, сейчас сделаю. Только не оставляйте её одну после этого на ночь.
Я кивнула ему.
Затем я развернулась и решительным шагом подошла к Фролову.
– Убью гнид. Лично голыми руками душить буду этих тварей, – процедила я ледяным тоном.
Фролов бросил на меня слегка удивленный, оценивающий взгляд, но, видимо, увидел в моих глазах нечто такое, от чего вопросы отпали сами собой. Его собственные челюсти тоже ходили ходуном от злости.
– Верю, – коротко и тяжело бросил он.
– Алексей Вадимович, у меня к вам будут две просьбы. Мы сейчас отвозим маму домой. Вы можете кого-нибудь из своих парней оставить с ней на ночь в квартире? Охранять. И вторая: после этого отвезёте меня в одно место. Я покажу дорогу.
– Да, Жень, конечно. Сейчас я тут закончу... Десять минут буквально.
Я кивнула и отошла обратно к маме. Врач как раз заканчивал вводить ей инъекцию в вену. Я села рядом, обняла её за плечи и прижалась щекой к голове.
– Успокаивайся, мам. Всё уже позади. Сейчас поедем домой.
Минут через восемь Фролов подошёл к нам.
– Всё, поехали. Адрес покажешь. Гальцин! – крикнул он молодому полицейскому возле машины. – Поехали со мной!
Тот слегка озадаченно посмотрел на начальство, но тут же подбежал и уселся спереди, на пассажирское сиденье капитанского авто. Я забрала у мамы сумочку, помогла ей спуститься из скорой, и мы вдвоём сели сзади.
Фролов сел за руль, завёл машину, и через десять минут мы уже заезжали в наш двор. Всю дорогу мы ехали в гробовом молчании. Все вместе поднялись в квартиру.
Я помогла маме разуться, поддерживая её под руку, и мы пошли в сторону ванной. Фролову я бросила на ходу:
– Алексей Вадимович, можете пока пройти на кухню. Чай, кофе – берите всё, что нужно.
Я аккуратно помогла маме умыться, смывая с её лица слёзы, потом повела в спальню. Она двигалась как на шарнирах, всё ещё периодически вздрагивая и всхлипывая от пережитого шока. Я уложила её на кровать, раздела и просидела рядом минут пятнадцать, гладя по руке, пока её дыхание не выровнялось, и она не уснула тяжёлым сном. Укрыв её тёплым пледом, я прикрыла дверь и вышла на кухню.
Фролов сидел за столом и пил горячий чай. Молодой сержант неловко ютился на табуретке рядом и явно не до конца понимал, что вообще происходит и почему начальник притащил его в эту квартиру.
Я повернулась к сержанту:
– Посмотрите, пожалуйста, за моей мамой. Побудьте тут. Телевизор, еда в холодильнике – всё в вашем полном распоряжении.
Я сняла с плеча рюкзак, достала из кармашка пятитысячную купюру и положила прямо перед ним на стол.
– Это за беспокойство.
Прежде чем Фролов успел возмущённо дёрнуться, чтобы вернуть мне купюру, сержант сам отодвинул её от себя:
– Да какие деньги, я всё понимаю. Всё нормально будет, не переживайте. Сяду вон в кресле, подежурю.
Фролов одобрительно кивнул подчинённому, сделал большой глоток чая, поднялся и тяжело посмотрел на меня:
– Куда тебя отвезти надо?
– Пойдём, по дороге покажу.
Мы вышли из дома и сели в его машину. Капитан завёл мотор и начал выруливать со двора.
– Едь в сторону Еткуля, по трассе, – скомандовала я, глядя в лобовое стекло.
Он кивнул и выехал на ночную дорогу. Тут же в салоне зажужжал его сотовый. Он взял трубку.
– Да, слушаю. Хорошо... понял. Что ещё говорит? Понял. Спасибо. И это... Гальцина я забрал, не снимайте его с точки до моего звонка, он у потерпевшей.
Капитан нажал отбой и мрачно произнёс:
– Два чернявых парня на белой тонированной в круг «Ниве» без номеров. Выбежали из ателье, что-то кинули в окно, и потом всё вспыхнуло. Это почти дословная цитата одной сердобольной старушки из дома напротив. Открой ту бумажку, которую я тебе передал.
Я достала из кармана сложенный лист формата А4 и развернула его под тусклым светом салонного плафона.
– Там где-то посередине я от руки писал адрес, – продолжил Фролов, не отрывая взгляда от дороги. – Это сто процентов они. Тот табор. Туда они и перебрались, отстроили себе какой-то ебучий дворец в три этажа, выкупили рядом старые участки, обнесли всё глухим забором.
Я пробежалась глазами по тексту и нашла надпись ручкой: «Еткуль, ул. Державина, 12».
Я молча кивнула. Информации было достаточно. Мы выехали из города на тёмную, пустую трассу. Я отвернулась к стеклу и мысленно вызвала Церу:
– Цера...
Я даже не успела договорить.
– Я всё видела и слышала, Жень, – голос Церы звучал холодно и чётко. – Я уже почти разобрала часть купола, чтобы челнок мог беспрепятственно вылететь с корабля. Также я активировала Люцифера. Он сейчас в ангаре пополняет боекомплект.
Я слегка, улыбнулась. Безумно приятно и спокойно чувствовать, когда за твоей спиной стоит такая огневая мощь.
– Я хотела попросить какой-нибудь дрон, чтобы он посмотрел, что там происходит по этому адресу.
– Поняла. Выполняю.
Пока я сидела и молчала, погруженная в разговор с Церой, капитан крепче сжал оплётку руля и заговорил первым:
– Жень... у меня к тебе пара очень серьёзных вопросов. Пока мы тут одни.
– Какие?
– Видишь ли, такое дело... У меня на груди был большой, рваный шрам. Я его ещё во вторую чеченскую получил. Подрыв на фугасе, я тогда сидел сверху на броне БТРа. Нас раскидало по кустам. Выжило всего три человека, из них я самый целый оказался, остальные двое – инвалиды. Так вот, мне тогда пробило лёгкое и сломало рёбра. Ну, это из крупного.
Он нервно сглотнул, бросив на меня короткий взгляд.
– А после той ночи у меня этот шрам... пропал. Просто чистая кожа. И одышка постоянная исчезла. А ещё куча всяких мелочей. Я всё-таки старенький уже, много всяких болячек за годы скопил. А сейчас я себя физически чувствую лучше, чем двадцать лет назад.
Я промолчала, ожидая продолжения.
– И у Лизы, – голос капитана дрогнул. – Она, когда совсем мелкая была, бегала и случайно уронила на себя стеклянную антресоль. Слава богу, прям на неё ничего не упало, но осколки полетели и сильно порезали ей предплечье. Там тоже шрам был, большой, заметный. И его сейчас тоже нет. Ольга пока не заметила, ну, или заметила и молчит.
Фролов выдержал тяжёлую паузу, вцепившись в руль так, что побелели костяшки.
– Жень, у меня к тебе один вопрос... Это точно моя дочь? А то я даже не знаю, что думать. У меня в голове крутятся только какие-то дикие сюжеты с известного оранжевого канала что вы её там расщепили, клонировали и подменили...
