Варвара Михайловна чуть заметно вздохнула, обхватив горячую чашку сухими пальцами.
– Продавать буду, Жень.
Я чуть не поперхнулась чаем.
– Как продавать? Ты же тут каждое лето пропадаешь.
– Тяжело мне уже одной за всем этим хозяйством ухаживать, покачала она головой. Здоровье не то, чтобы с лейками бегать до бочек с водой и назад. Хочу участок в порядок привести, чтобы перед покупателями стыдно не было.
– Землю-то я прополю, а вот на чердаке и в сарае еще с дедовских времен куча барахла лежит. Сама я туда не залезу. Надо перебрать всё: что-то на выброс, что-то в костер, а что-то, может, и на память оставим. Поможешь?
– Куда я денусь, – хмыкнула я, отламывая ложкой кусок торта. Значит, сегодня у нас археологические раскопки.
Мы допили чай под мерное тиканье старых настенных часов. Разговор перешёл на какие-то мелкие дачные темы, бабуля пожаловалась на соседского кота, который топчет грядки, я покивала, вникая в суть проблемы ровно настолько, чтобы поддерживать беседу.
Покончив с тортом, я пошла в дом переодеваться. Скинула джинсы с футболкой и влезла в привезенную «боевую» экипировку: старые спортивные штаны с чуть вытянутыми коленками и застиранную майку. Волосы стянула в низкий короткий тугой хвост, чтобы не лезли в лицо.
– Лестница там крепкая, но ты всё равно по краям ступай, где гвозди! – крикнула снизу Варвара Михайловна, когда я подошла к приставной деревянной лестнице, ведущей к люку под крышей.
Деревянные ступени ожидаемо и недовольно заскрипели под ногами. Я толкнула тяжелую крышку люка и пролезла наверх. В нос тут же ударил густой, сухой запах пыли, нагретого на солнце шифера и чего-то ещё.
Сквозь маленькое оконце пробивался узкий луч света, в котором лениво танцевали пылинки. Чердак оказался забит основательно. Старый стул со сломанной спинкой, стопки перевязанных шпагатом советских журналов, рулоны выцветших обоев, скрученные ковер и ряды безликих картонных коробок.
Я тяжело вздохнула и шагнула на скрипучие доски.
Работа оказалась именно такой нудной, как я и ожидала. Следующие пару часов прошли в ритме пыльного конвейера: это в мешок для мусора а это спустить вниз. Пыль въелась в кожу, а спина начала противно ныть от постоянных наклонов под скошенной крышей.
Я перетащила сломанный стул, сдвинула неподъемный рулон старого ковра и добралась до самого дальнего угла, куда свет из окошка почти не доставал. Там, под ворохом каких-то заплесневелых вещей, больше похожих на кучу старых тряпок, обнаружилась находка.
Это был чемодан. Не современный пластиковый короб на колёсиках, а старая, добротная вещь. Он напоминал огромный раздутый дипломат из толстой, потертой на углах коричневой кожи. Замки-защёлки давно потускнели и покрылись мутным налетом.
Я потянула его на себя за жесткую ручку. Чемодан оказался неожиданно тяжелым. Вытащив его из угла на более освещенный участок пола, я смахнула с крышки толстый слой пыли, от чего в воздухе тут же повисло серое облако.
Я надавила большими пальцами на тугие металлические кнопки. Правый замок громко щёлкнул и отскочил сразу, а вот с левым пришлось повозиться, с силой нажимая на неподатливую пружину. Наконец, защёлка поддалась.
Крышка тяжело откинулась назад. Из чемодана пахнуло слежавшейся бумагой.
Никаких фамильных драгоценностей или спрятанных денег там, конечно, не оказалось, к моему большому сожалению. Внутри плотными рядами были уложены общие тетради в толстых картонных обложках, потертые блокноты и пара канцелярских папок на завязках.
Я вытащила одну из тетрадей. Страницы слегка пожелтели, а на первой убористым, угловатым почерком было выведено: «Сентябрь, 1962 год».
В углу чемодана, рядом со стопкой блокнотов, лежал небольшой кусок плотной ткани, небрежно перевязанный бечевкой. Я пощупала его пальцами: внутри угадывалось что-то твёрдое, размером с крышку от пузырька с витаминами.
Копаться в записях и разворачивать тряпки в полутьме на грязном полу было сомнительным удовольствием. Понятно было только одно – на помойку этот чемодан отправлять нельзя. Выкидывать такое я считала кощунством, да и внутреннее любопытство уже начало просыпаться.
Процесс затянулся. Следующие два или три часа я методично сортировала чердачные залежи.
Работала по простому принципу: откровенный хлам в одну кучу, целые или просто интересные вещи в другую.
Первая гора росла пугающе быстро. Туда летели сломанные лыжные палки, окаменевшие от времени кисти с краской, стопки отсыревших газет, проеденные молью пледы, и ржавые железки непонятного назначения.
Вторая куча, «на подумать», выглядела куда скромнее, но собирать её было приятнее. В неё отправился тяжеленный латунный самовар. Не уверена, что мы будем из него пить, но выкидывать такое точно нельзя. Рядом легли советский пленочный фотоаппарат в толстом кожаном футляре и ремешком с надписью «Зенит», картонная коробка со старыми стеклянными елочными игрушками и тяжелый шахтерский фонарь, покрытый въевшейся пылью. Дед ведь работал в шахте, видимо, принёс когда-то на память. Всё это добро выглядело достаточно антуражно, чтобы не лететь на помойку, в крайнем случае можно будет загнать ценителям ретро на «Авито».
К концу третьего часа спина начала ощутимо ныть от постоянной работы в полусогнутом состоянии, а слой серой пыли на мне стал таким, что на руках можно было рисовать узоры пальцем. Зато угол, отведённый под мусор, был забит до отказа.
Спускать всё это добро по крутой деревянной лестнице оказалось тем ещё квестом. Сначала я аккуратно спустила чемодан и пристроила его у крыльца. Следом, в несколько заходов, перетащила самовар, фонарь и остальные «сокровища», выставив их в ряд перед домом.
А потом начался этап работы грузчиком. Я методично стаскивала вниз весь отбракованный хлам, сваливая его в бесформенную кучу прямо на траве.
Хоть я и покрылась ровным слоем въедливой чердачной пыли, всё же отряхнула руки и пошла искать бабушку.
– Ба! – Крикнула я, заглядывая в дом. – Дай мешки для мусора покрепче. И пошли на улицу, будешь принимать работу. Заодно посмотришь, вдруг я там какую-нибудь нужную вещь в утиль списала.
Варвара Михайловна вышла на крыльцо, шурша здоровенным рулоном плотных черных мешков. Окинув взглядом масштаб моей работы, она покачала головой, но как-то тепло, с лёгкой улыбкой.
– Ну, даешь, Женька. Быстро ты управилась.
Она спустилась по ступенькам и первым делом направилась к куче мусора. Поворошила отбракованный хлам, хмыкнула и вдруг выудила оттуда какое-то ржавое эмалированное ведро без ручки и моток старой проволоки.
– Это ты зря. – Безапелляционно заявила бабушка. – В ведре еще золу для удобрений разводить можно, а проволока помидоры подвязывать сгодится. Послужит еще.
Я только вздохнула, но спорить не стала. Дачная логика – вещь непоколебимая.
Затем бабуля перешла к моей куче «сокровищ». Одобрительно кивнула на дедовский шахтёрский фонарь и ёлочные игрушки. А вот на тяжеленный латунный самовар, который я с таким трудом перла по лестнице, посмотрела с нескрываемым скепсисом.
– А этот хлам зачем решила оставить? – она слегка пнула самовар носком резиновой галоши. – Он прохудился давно. Я его сама туда и закинула, чтобы глаза не мозолил. В мусор его кидай, только место занимает. Я усмехнулась.
– А чемодан? – я кивнула на старый дедовский дипломат у крыльца.
– А, это деда. – она вскользь глянула на находку и махнула рукой. Там записи его всякие, тетрадки. Потом посмотришь, если интересно. Давай пока мусор по мешкам расфасуем, да пойдешь в летний душ отмываться. А то чёрная вся от этой пыли, смотреть страшно.
Летний душ смыл с меня не только килограммы пыли, но и накопившуюся за день усталость. Натянув чистую футболку, я вернулась на веранду. Мы поужинали домашней картошкой с мясом, и теперь просто сидели в сумерках, допивая остывающий чай.
Тишину нарушал только стрекот кузнечиков, да редкий лай соседских собак где-то на территории поселка. Я смотрела на бабулю. В полумраке, освещённая только желтоватым светом лампы над столом, она казалась уставшей, но какой-то по-особенному умиротворенной.
