Проходя мимо, я остановилась и решила заглянуть в комнату, в которой прожила всё свое детство. Внутри было тихо. На первый взгляд здесь почти ничего не изменилось, за исключением того, что со стен исчезли все мои старые плакаты, оставив после себя лишь непривычно чистые обои. Я приоткрыла дверцу шкафа, моих вещей там тоже не было, только пустые вешалки. Видимо, мама уже полностью подготовила комнату для бабушки. От осознания того, что бабуля сейчас лежит в реанимации и эта светлая комната пустует, в груди снова тоскливо защемило.

Тяжело вздохнув, я прикрыла дверь и вернулась на кухню. Мама уже заканчивала разбирать пакеты, убирая продукты в холодильник. На плите на медленном огне тихо булькала пузатая кастрюля, из-под крышки которой по всей квартире тянулся какой-то совершенно умопомрачительный, густой и родной запах.

– Ма-ам, а что там такое вкусное? – протянула я. Аппетит, напрочь отсутствовавший весь день, внезапно проснулся с невероятной силой.

– Да картошку с мясом потушила, как ты любишь, – тепло улыбнулась она.

Отогнав от себя грустные мысли, я принялась помогать маме накрывать на стол. Я аккуратно переложила готовые салаты из пластиковых магазинных контейнеров в наши красивые домашние салатницы, нарезала свежий хлеб с колбасой и разложила столовые приборы. Эта простая, привычная кухонная суета и тихое позвякивание посуды действовали успокаивающе.

Мы сели ужинать и разговаривали о бытовых мелочах, стараясь отвлечься. Затем я помогла маме убрать со стола, а она тем временем приготовила нам чай. Мама, не выдержав, сказала:

– Рассказывай. Как съездила в отдел?

– Да, если честно, ничего хорошего, – со вздохом призналась я. – Следователь сказал, что все документы эти мошенники оформили правильно, по закону. И там просто не докопаться.

Мама тут же поникла, её плечи обреченно опустились.

– Мам, не грусти. Я обязательно что-нибудь придумаю, всё будет хорошо. Не переживай, мы бабулю в обиду не дадим.

На этой тяжёлой ноте мы и закончили пить чай и разошлись по комнатам. Я переоделась и легла в кровать, но сон всё никак не шёл, тревожные мысли крутились в голове бесконечным хороводом. В комнате было темно и тихо. И тут эту тишину разорвал неожиданный звонок смартфона. Я взяла его в руки – яркий экран резанул по глазам, высвечивая неизвестный мне номер.

Тут же в голове зазвучал спокойный голос Церы:

– Это Фролов звонит. Имей в виду, он сильно пьян.

Я провела пальцем по экрану и приложила трубку к уху:

– Алло?

– Алло. Нам нужно поговорить, – раздался в динамике глухой, тяжело заплетающийся голос капитана. – Только лично, не по телефону.

– А это кто? – спросила я для вида.

– Фролов моя фамилия, – мрачно буркнул он.

– Я поняла вас. Можем встретиться завтра, я могу подъехать к вам.

– Нет, – резко оборвал он. – Надо сегодня. И точно не в отделе. Я сейчас тебе смс скину адрес, подъезжай.

– Хорошо, жду.

Он тут же сбросил вызов, оставив меня слушать короткие гудки. Я мысленно обратилась к ИИ:

– Как думаешь, стоит ехать? Не ловушка?

– Ехать стоит, – уверенно ответила Цера. – Я считаю, что он взвесил все за и против и ради дочери готов абсолютно на всё. Но думаю, это решение далось ему нелегко. Анализируя его поведение и тембр голоса, могу сказать: он очень скептически настроен к твоему предложению и не верит в чудеса. Но отчаяние берет верх.

– Хорошо, посмотрим, что будет.

Я встала с кровати, быстро оделась и схватила рюкзак с документами. Сначала хотела сказать маме, что выйду ненадолго прогуляться, но, заглянув в ее комнату, увидела, что она уже крепко спит. Я посмотрела на время на телефоне: 22:56. Поздновато, конечно, для прогулок. Стараясь не шуметь, я нашла ключи от квартиры на тумбочке возле двери, тихонько обулась и бесшумно закрыла за собой замок.

Спустившись по лестнице, я вышла из подъезда. Начинал моросить мелкий, холодный дождик. Меня бросило в дрожь, и я быстро юркнула в салон. На телефон звякнуло короткое СМС: «Ул. Герцена, дом 4. Во дворе».

Это было не слишком далеко от нас, буквально минут пять езды по пустым ночным улицам. Я запустила двигатель своего старенького «Логана», включила фары, разрезав темноту, щёлкнула рукояткой дворников, и они начали ритмично смахивать капли со стекла.

Я свернула в нужный двор и медленно проехалась по нему, выискивая нужную цифру на табличке. На улице еле-еле накрапывал мелкий, промозглый дождь. Найдя, куда приткнуть свой «Логан» между припаркованными машинами, я заглушила мотор и вышла на улицу.

На старенькой деревянной лавочке возле детской площадки сидел капитан Фролов. Он сгорбился, тяжело оперевшись локтями о колени, и жадно курил сигарету. Когда я подошла поближе, то заметила, что его одежда уже успела промокнуть, на плечах блестели мелкие капли дождя. Одет он был совсем по-домашнему, что совершенно не вязалось с образом сурового следователя: в простые чёрные спортивные штаны и полосатую тельняшку. На ногах обычные резиновые сланцы, надетые прямо на чёрные носки. Он сидел совершенно неподвижно и курил, глядя пустым взглядом в мокрый асфальт. От него тяжело несло перегаром и дешёвым табаком.

Я молча села рядом с ним на холодную лавочку.

– Доброй ночи. Не ожидала, что вы позвоните, тем более так поздно.

Он глубоко затянулся, так и не оторвав взгляда от земли. Огонек сигареты на секунду осветил его осунувшееся, небритое лицо.

– Понимаешь, я люблю её больше всего на свете... А когда это всё началось, меня будто бы с размаху пнули под колено, – глухо начал он. – Сначала врачи говорили, что это лечится. Тяжело, но поддается лечению, так они говорили. Потом началась химиотерапия. Было так тяжело... У меня сердце сжималось как в тисках, когда я видел, как она мучается. Я за всю свою жизнь столько не ревел, как за эти четыре года. Я даже в церковь начал ходить, потому что уже не знал, на что надеяться.

Он сделал судорожный вдох, отбрасывая окурок в лужу.

– После химии началась ремиссия. Я так был благодарен Богу за это...

В этот момент по слегка дрогнувшей, надломленной интонации его пьяного голоса я поняла, что по его лицу сейчас текут слёзы. Но он изо всех сил это сдерживал, стискивая челюсти.

– А потом... всё опять началось по новой. Плохие анализы, повторные терапии. А за что это ей? Она ведь толком жить-то ещё не начала...

Он так и сидел, сгорбившись под моросящим дождём, и его широкие плечи слегка подрагивали.

Я не нашла, что ещё сказать или сделать, поэтому просто протянула руку и мягко положила ладонь ему на спину.

– Алексей... я, если честно, даже не представляю, что вы пережили. Но я действительно могу вам помочь. Это не пустые слова.

Он вдруг резко замер, шмыгнул носом и глухо спросил:

– Сколько?

– Чего сколько? – не поняла я.

– Сколько ты хочешь за это твоё экспериментальное лечение?

Я убрала руку и твёрдо произнесла:

– Мне не нужны деньги. Мне нужна информация. Всё, что вы знаете по моей проблеме.

Фролов горько усмехнулся и наконец повернул ко мне лицо. В тусклом свете дворового фонаря его глаза блестели.

– Понимаешь, мы уже перепробовали всё, что только можно. Врачи в отделении уже боятся попадаться мне на глаза, потому что на каждый мой вопрос: «Что мы ещё можем сделать?» – они просто прячут взгляд и говорят: «Только ждать и надеяться». Но я-то не слепой. Я вижу, что с каждым днём ей становится только хуже.

Он вытер мокрое лицо тяжёлой ладонью и продолжил:

– Что нужно делать? Что вообще представляет из себя это лечение, где оно будет происходить? Расскажи все подробности.

Он выпрямился и требовательно посмотрел на меня. От него ещё сильнее разило перегаром, который не мог перебить даже свежий запах дождя.

– Где сейчас находится ваша дочь? – спокойно спросила я.

– Она в больнице. В Челябинске.

– Вы можете её забрать домой?

– Вообще да, – он болезненно поморщился. – Но она в очень тяжёлом состоянии. Несколько раз я уже забирал её на выходные домой, но после этого ей становилось только хуже. Поэтому они с женой уже почти полгода живут прямо там, в палате. А я здесь один. Понимаешь, я пью не чтобы забыть, а чтобы пережить ещё один вечер, – он горько и надломленно усмехнулся.