Фролов смерил меня тяжёлым, мрачным взглядом. Видимо, спорить ему было откровенно лень. Он махнул рукой старшему лейтенанту, тот щёлкнул кнопкой, и на турникете загорелась зелёная лампочка. Капитан развернулся и молча пошёл вглубь коридора направо. Я толкнула металлическую планку и поспешила следом за ним по обшарпанной лестнице на третий этаж. За всё это время Фролов не проронил ни слова, только еле слышно, тяжело кряхтел, преодолевая ступеньки.

Оказавшись на этаже, мы прошли по длинному тусклому коридору метров шесть и зашли во вторую дверь справа. Это был самый обычный кабинет: всё тот же линолеум и пожелтевший подвесной потолок. Помещение было небольшим. Друг напротив друга стояли два рабочих стола, рядом с которыми располагались скромные стулья с истёртым под ними линолеумом. Один из них пустовал – на столешнице сиротливо стоял лишь выключенный монитор. На другом же громоздились стопки пухлых папок, какие-то разрозненные документы, канцелярские принадлежности и старенький компьютер.

Капитан тяжело опустился в кресло за заваленным бумагами столом, кивком указал мне на продавленный советский стул и произнёс:

– Присаживайтесь. Говорите, что вы хотели узнать. Только, если можно, побыстрее, у меня действительно очень много работы.

По нему было видно, что человек не рисуется, он и вправду смертельно устал. Фролов как-то обречённо горбился, а взгляд его покрасневших глаз был совершенно потухшим и безразличным.

– Здравствуйте ещё раз, товарищ капитан. Я хотела бы узнать статус нашего дела, – быстро и чётко сказала я, усаживаясь на край стула.

Он, видать, слегка удивился, что какая-то гражданская пигалица обращается к нему по форме, и чуть внимательнее посмотрел на меня.

– Хорошо. Если честно, я вообще не вижу здесь состава преступления, – со вздохом отозвался он. – Документ подписан добровольно, лично рукой Липовой Варвары Михайловны.

Я тут же вспомнила утренние инструкции Церы.

– Товарищ капитан, но ведь недостаточно просто подписать дарственную. Нужно же, чтобы хозяин лично сходил в МФЦ и внёс изменения в Росреестр! – выпалила я и даже гордо выпрямила спину. Закон был на моей стороне.

– Да. И это тоже было ею сделано. Я уже запросил все справки, – Фролов устало потёр переносицу. – По документам всё оформлено строго в рамках закона, комар носа не подточит.

– Но погодите, как же так?! – я опешила. – Мы с мамой точно знаем, что она никуда не ходила и физически этого не могла сделать! Там времени-то прошло всего сутки от момента, как к ней приехали эти мошенники, до приступа и больницы!

– Девушка, я ещё раз вам повторяю: я проверил все документы, запросил выписки из Росреестра. Вся сделка зарегистрирована официально, – отчеканил капитан.

Я не верила своим ушам. В груди начал разгораться пожар отчаяния. Я тут же мысленно воззвала к ИИ:

– Цера, ты же всё слышала? Ты можешь это проверить? Умоляю!

– Жень... я не знаю, как это технически провернули на вашей планете, но это правда, – голос Церы прозвучал до странности растерянно. – На следующий день после того, как она подписала те бумаги, в электронной базе Росреестра действительно появилась официальная запись о смене владельца участка.

После этих слов у меня перехватило дыхание, а на глаза навернулись злые, беспомощные слёзы.

– Товарищ капитан, но как же так? Это же просто невозможно. Я абсолютно уверена, что этого не было! – мой голос дрогнул, срываясь.

Фролов тяжело поднялся со своего кресла, подошёл к гудящему кулеру в углу и налил в пластиковый стаканчик холодной воды. Вернувшись, он молча протянул его мне. А затем, как-то на выдохе, с глухим разочарованием в голосе произнес:

– Может, дочка, ещё как может. Это уже не первый раз... – Он тут же резко осёкся, поняв, что сболтнул лишнее.

– Как это не первый раз? – я моментально вцепилась в его слова, забыв про слёзы.

– Да это я так, в общем, имею в виду. Мир несправедлив, – буркнул он себе под нос, отводя глаза к окну.

И тут в моей голове раздался сосредоточенный голос Церы:

– Жень, он явно что-то скрывает. Я анализирую его микромимику, пульс и тембр голоса – стопроцентный показатель утаивания информации. Он точно знает больше, чем говорит.

– Товарищ капитан, вы же не договариваете, – я подалась вперёд, вглядываясь в его лицо. – Вы о чём-то молчите.

– Дочка, а ты не наглей. Это всё-таки мой кабинет, не надо меня тут допрашивать, – он вдруг слегка и как-то по-доброму, с грустной усмешкой, рассмеялся.

Затем капитан наклонился чуть ближе через стол и тихо добавил:

– Но если честно, чисто по-человечески. Я вам советую забыть про этот участок. Лучше сберегите нервы и деньги для восстановления бабушки. Правда, так будет лучше.

От этих слов слёзы накатили с новой силой. Какая же чудовищная несправедливость! Меня от этого просто колотило изнутри. Я тут же мысленно вызвала Церу:

– Цера, срочно пробей этого капитана. Я хочу знать о нём всё, понять, что здесь вообще происходит.

Она ответила практически мгновенно:

– Жень, на него компромата нет. В коррупционных схемах он не замешан – по крайней мере, я не могу найти никаких следов ни в служебных базах, ни в его личных переписках. Но я нашла кое-что другое. У него есть одиннадцатилетняя дочь, Лиза. Она тяжело больна, у неё острый лейкоз, и сейчас её состояние критическое. Врачи уже ничем не могут помочь.

У меня в голове молниеносно созрел план. Да, с точки зрения морали это выглядело грязновато – использовать чужую беду, но в моём расчёте в выигрыше оставались все.

– Товарищ капитан, я хочу написать официальное заявление на того участкового, – нарочито твёрдо произнесла я, глядя ему в глаза. – Он не имел никакого права содействовать незаконному выселению моей бабушки. У них не было ни решения суда, ни судебных приставов. Это превышение полномочий.

Фролов тяжело вздохнул, помрачнев ещё сильнее.

– Ох, зря ты это всё затеваешь, дочка. Но право твоё, закон есть закон.

Он молча выдвинул нижний ящик стола, достал пачку чистых листов бумаги, ручку и бросил передо мной стандартный образец. Я придвинула к себе лист, аккуратно вывела шапку заявления и тут же мысленно шепнула Цере:

– Как зовут его дочь?

– Фролова Елизавета Алексеевна, – тут же отрапортовала она.

– Поняла.

Я продолжила водить ручкой по бумаге, делая вид, что сосредоточена на тексте, а сама тихонько заговорила, не поднимая головы:

– Товарищ капитан, можно задать вам один личный вопрос?

Фролов у себя за столом тоже возился с какими-то рапортами. Не отрываясь от бумаг, он буркнул:

– Ну давай, задавай.

– А Фролова Елизавета Алексеевна вам случаем не родственница?

В ту же секунду воздух в кабинете словно сгустился. Краем глаза я заметила, как лицо капитана мгновенно переменилось: черты заострились, взгляд стал тяжёлым, колючим, почти звериным. В нём читалась такая глухая, отчаянная ярость, что мне на секунду стало по-настоящему страшно. Фролов с силой отбросил ручку на стол, резко подался вперед и рявкнул:

– Ты что, соплячка, решила меня шантажировать?! Совсем берега попутала?! Я к тебе по-человечески, по-отечески помочь хотел, хоть советом уберечь, а ты…

– Спокойно! Успокойтесь! – перебила я его, поднимая руки ладонями вверх, но стараясь держать голос твёрдым. – Я работаю в ЧОДКБ, в онкологическом отделении. Точнее, прикомандирована туда из нашей частной лаборатории. Мы сейчас как раз разрабатываем экспериментальный препарат последнего поколения, и я видела эту фамилию в списках отбора кандидатов.

Лицо капитана не дрогнуло ни на миллиметр. Он продолжал сверлить меня тяжёлым, немигающим взглядом, словно пытаясь прожечь насквозь. Молчание затянулось, вися в воздухе грозовой тучей. Это была пауза-намёк: «Продолжай, я слушаю».

– Короче говоря, я думаю, мы можем помочь друг другу. Вы мне – я вам, – выдохнула я.

Фролов резко, с грохотом выскочил из-за стола и почти сорвался на крик: