- Марин, - садится он, - Ты прости. Я чего-то не понял, видать? Я решил, ты не против. Я если бы знал, что ты против, то я бы не стал.

- Я была пьяная! – кричу на него.

- Ну, я тоже, - пожимает плечами Данил.

Из глаз льются слёзы. И я не пытаюсь сдержать их. Данил поднимается:

- Мося! Принцесска моя. Ну, чего ты? Обиделась что ли?

Я выставляю ладони:

- Стой, где стоишь! Не приближайся ко мне, слышишь?

- Стою! Я стою! Вот, весь стою, как видишь, - он снова кивает на свой твёрдый орган.

Тот и правда стоит, словно каменный. И меня вновь воротит. И слёзы текут с ещё большим азартом.

- Ненавижу тебя, ненавижу себя. Будь проклят тот день, когда мы познакомились, слышишь?

Беру свою сумочку. Та, слава богу, на месте! И убегаю скорее. К себе. Со всех ног.

Валера

Я не видел Маринку с утра. Ни Данила, ни Серого. Нины тоже не было. На завтраке были только мы с Аллой. Ну, в смысле, были и другие постояльцы отеля. Но из знакомых мне, только мы.

Я надумал сходить к ней. Уточнить, всё ли в порядке. После завтрака я стуканул. Но никто не открыл. Я напрягся. Ушёл на террасу. На пляж не поехал. Сказал Алле, что буду работать. Осталось к Даниле пойти и узнать, что она у него…

В этот миг, пока я размышляю, как быть, мне на смартфон прилетает послание. Фото. Я вижу мелкий квадратик в шторке уведомлений. И надпись «Данил» повествует о том, кто его отослал.

Наверное, что-то со вчерашнего праздника? Только мне эти фото до лапочки! Я не хочу их смотреть.

Однако же там не вчерашнее действо. Там Трепыхаева. Спит.

Я вылупляюсь на фото, где Маринка, с открытым ртом и слюнкой, текущей из складочки губ, мирно спит на подушке. А рядом с ней примостился Данил. Он не спит. Смотрит в камеру. Жестом, большой палец вверх, демонстрирует, как он доволен. Его физиономия не поместилась в кадр, только частично. А вот Маринкина вся, целиком. Вижу шрамик на левой щеке. Вижу родинку сбоку, у левого ушка. Вижу ушко с серёжкой и прядку, прилипшую к влажному лбу…

«Дело сделано, бро! Ты мне должен », - написано дальше. Я медленно, словно в замедленной съёмке, кладу телефон на столешницу. Кофе в стакане осталось на пару глотков. У меня из груди вырывается стон. Долгий, тягостный. Я веду по столу и стаканчик, а вместе с ним и смартфон, приземляются на пол. Стакан разбивается. Смартфон получает заметную трещину в новом стекле.

Я же прячу лицо в ладонях. И не знаю как выразить то, что царит на душе.

- Сссука, ёпта! Вонючая сука! Ты просто грязная мразь! Ты дала ему! Зачем ты это сделала? – непрерывно шепчу.

Официант, подошедший ко мне, уточняет:

- Ар ю окей, мистер?

- Да пошёл ты! – кричу на него, что мне совершенно не свойственно.

На террасе почти никого в этот час. Часть людей у бассейна. Остальные уехали к морю. Если он там… Если они сейчас там, я убью их обоих! Убью на хрен, не задумываясь. И, может, тогда полегчает? Хотя бы чуть-чуть…

У себя на этаже, перед тем, как ринуться в бой, я секунду стою и прислушиваюсь. Словно надеюсь услышать здесь звуки их ебли! Но в коридоре тихо. И только какой-то невнятный изъян в тишине вынуждает прислушаться.

Что это? Как будто плачет кто-то. И шмыгает носом. Ребёнок? А может… Маринка? Вдруг этот гад отымел её силой, а обставил всё так, чтобы денег срубить?

Я мечусь по этажу. Пытаюсь понять, откуда доносится плач. Нахожу. Удивляюсь. В уголке сидит Нина. Поджав колени к груди, под цветком, так похожим на пальму. Такая несчастная, словно ребёнок. Сидит и трясётся от плача. Хотя вроде слёз уже нет.

- Ты чего? – я сажусь рядом с ней на диванчик, - Эй, Нин, ты чего?

Она, очнувшись при виде меня, вытирает глаза:

- А, Валера?

- Нин, тебя кто-то обидел? – пытаюсь понять.

Её бьёт озноб, судорожные всхлипы ещё рвутся из груди. Такое чувство, что она очень долго рыдала. Именно рыдала, так как нос и губы опухли. А глаза так вообще…

- Нин, что случилось? Расскажешь? – шепчу я тихо, словно боюсь напугать.

Она машет головой, что означает отказ. Ну, и ладно!

- Давай я провожу тебя в номер? – предлагаю, не зная, что делать.

Она кивает в ответ:

- Хорошо.

Мы идём, я держу её локоть. Ощущая, как Нина дрожит. Эта дрожь передаётся и мне! Она даже не может вставить ключ в замочную скважину. Так что я сам открываю. Впускаю её. Сам вхожу.

Нина садится на стул возле зеркала, словно не видит меня. Наливаю воды ей в стаканчик.

- Нин, на, глотни, - опускаюсь на корточки.

- Он назвал некрасивой. Сказал мне, что я никому не нужна, - шепчет тихо.

- Кто? Кто сказал? – допытываюсь я.

- Серёжа, - бросает.

- Он что… Он пытался тебя изнасиловать, Нин? – я трясу её плечи.

Она отрицательно машет:

- Нет, нет. Я сама… Я сама его спровоцировала, а после отвергла. А он… Он же просто обиделся. Он же хотел…

- Нин, посмотри на меня. Что он сделал с тобой?

Нина смотрит, и дрожь пробегает по телу:

- Это сделал не он, это сделал другой.

Я смотрю на неё испытующе:

- Кто? Нин, скажи мне!

Вместо того, чтобы мне рассказать, она плачет. И слёзы текут и текут. Я беру её на руки, осторожно кладу на постель.

- Не уходи, пожалуйста, - просит она, - Мне так страшно.

Я не знаю зачем, но ложусь рядом с ней. От неё пахнет чем-то таким, настоящим, взаправдашним. Нет, не духами! Не мылом. А чем-то живым.

Когда её плач прекращается, то голос кажется хриплым:

- Мне было… Неважно! Когда это случилось… Ко мне приставал старший брат.

- Твой родной? – сказать, что я ошарашен – значит, не сказать ничего.

- Нет, он был сводный, - произносит она отстранённо, как будто не мне, - Всё начиналось с того, что он стал ходить передо мною голым. А потом как-то раз, он засунул мне палец туда и сказал, что я больше не девочка.

- Боже, - шепчу, - Ты молчала об этом?

- А что я могла им сказать? Папе с мамой.

Она перестала дрожать. Только взгляд устремлён в неизвестность:

- Я боялась, стыдилась. Потом он уехал учиться. Я думала, это пройдёт. Не прошло.

- Ты о чём? – вопрошаю.

- Страх близости, - шепчет она, - Я боюсь быть с мужчиной один на один.

- Но сейчас ты со мной, - говорю, - Мы вдвоём. Ты меня не боишься?

Нина чуть усмехается, шепчет:

- Тебя не боюсь.

Наши руки сплетаются там, на постели, внизу. Так незаметно и как-то естественно. Губы мои прикасаются к ней. А она отвечает. И соль её слёз у меня на губах…

- Я ещё никогда…, - прерывает она поцелуй.

Я, сглотнув говорю:

- Хочешь, я стану первым?

В этот миг, в этот чёртов пробел в моей жизни меняется что-то. Меняется окончательно и безоговорочно! И я не могу понять, что. Просто я ощущаю, как будто я шёл к этому всю свою жизнь. Как будто вся жизнь до того была просто дорогой сюда, к этой девочке, женщине.

«Моей женщине», - думаю я. Маски сорваны. Наши одежды лежат на полу. А она подо мной.

- Будет больно, - шепчу, разводя её ноги.

Соски её маленьких, нежных грудей уязвимо торчат. Я целую её.

- Потерплю, - шепчет Нина.

И когда я вхожу, ощущение, будто я тоже был девственник. Её боль в этот миг – моя боль! Её стон – это мой стон. И руки и губы, дыхания наши сплетаются.

- Боже, да, - стонет Нина, а слёзы текут. Я ловлю их губами и пальцами…

А потом мы лежим. Ошалелые, пьяные. Словно вкусившие плод, Адам и Ева. И такие же голые оба.

Нина опять надевает очки. Я снял их перед тем, как начать соблазнять её.

- У тебя наверное, есть девушка там, дома, - говорит она с горечью.

Я улыбаюсь:

- Моя девушка – ты.

- Я? – удивлённо глядит на меня.

- Ты такая красивая, - я убираю её рыжеватую прядь от лица. И веду пальцем вниз по веснушкам.

- Ты всё врёшь, - шепчет Нина, - Я обыкновенная.

Я поражённо машу головой. Отчего-то до этого я и не знал, что её красота изнутри. Когда мы плавали с маской, когда сидели с ней рядом на пляже. Когда говорил с ней, смотрел на неё… Почему я не видел? Не видел. Был слеп.