— Я Дориан, — сказал фэйри. — А как твоё имя, маленькая смертная?

Я помнила наказ дяди никогда не раскрывать фэйри своего настоящего имени, чтобы они не смогли завладеть душой.

— Лин, — соврала я. — Меня зовут Лин.

Серебристые глаза вспыхнули, он понял, что я лгу, но ничего не сказал, лишь широко и опасно улыбнулся, отчего стал ещё прекраснее.

— Что ж, пусть будет Лин, — произнёс он, и его серебряные волосы блеснули в лунном свете. — Добро пожаловать в Сильванор.

Он развернулся и зашагал вглубь леса, не проверяя, иду ли я за ним, будто знал, что я никуда не денусь.

И он был прав.

Я пошла следом.

Глава 1.

“В тумане, где грань истончается в нить,

Где время течёт, как расплавленный лёд,

Не смей им в глаза посмотреть и забыть,

Откуда ты, кто ты и кто тебя ждёт.

Их голос, как музыка сладок, как мёд,

Но мёд этот горло сжигает дотла.

Кто имя своё им во тьме назовёт,

Того уже вечность к себе позвала.

Они не умеют любить так, как мы,

Полюбят, тогда не отпустят вовек.

Их чувства — как самые тёмные сны,

Где тонут миры, исчезают навек.

А если однажды в тумане ночном

Увидишь серебряный свет в темноте —

Беги и спасайся, не думай о том,

Что кто-то погиб иль остался в беде”.

Из цикла «Баллады Запретного леса»

Авторство приписывают самому Хранителю Границы, но он никогда этого не подтверждал.

Три дня назад.

Ненавижу воскресенья.

Ненавижу вовсе не потому, что нужно рано вставать и ехать на работу, к этому, за последние пять лет, я уже привыкла. И не потому, что в кафе «У Клэр» по выходным особенно много посетителей с требовательными детьми и вечно недовольными стариками, которые заказывают самый дешёвый кофе и сидят с ним по три часа.

Ненавижу этот день недели, потому что именно в воскресенье восемь лет назад нам позвонили из спасательной службы и сказали, что мои родители пропали без вести.

Мне тогда было одиннадцать, а Каю — всего два. Мама с папой должны были вернуться из Непала в четверг вечером, но рейс задержали, потом перенесли на пятницу, а потом родители просто перестали отвечать на сообщения.

Спасатели нашли их лагерь на высоте четырёх тысяч метров: палатка была пуста, снаряжение разбросано. Следы обрывались у расщелины, их тела так и не нашли.

Я перестала ждать через год. Через два — перестала плакать. Через три — научилась не вздрагивать при слове «Гималаи».

Кай был тогда совсем малышом, и он совсем не помнил родителей.

Я толкнула дверь чёрного хода,

с облегчением понимая, что уже дома и завтра у меня выходной.

Ноги гудели, одежда пропахла выпечкой и кофе. Волосы, стянутые в тугой пучок, ныли у корней, нужно как можно быстрее распустить их и расчесать, пока не начала болеть голова.

В доме было подозрительно тихо, я остановилась в коридоре и прислушалась.

Обычно в воскресенье Кай играл в приставку на полную громкость, а дядя Гаррет ворчал, что от этого «идиотского писка» у него плавится мозг. Обычно меня встречал запах стряпни, дядя хоть и ходил с трудом, опираясь на палку, но готовить любил и умел.

— Элоди!

Я вздрогнула от неожиданности. Голос дяди Гаррета разорвал тишину с такой силой, что, кажется, задрожали стекла.

— Элоди, слава всем святым, ты пришла!

Ковыляя, он вылетел из гостиной, и я на мгновение застыла: таким дядю я не видела никогда.

Крепкий старик всегда напоминал мне скалу: высокий, с седеющей бородой и сильными руками, которые знали, как держать и ледоруб и альпинистскую страховку. Даже после того, как он получил травму и его списали из спасательного отряда, он оставался спокойным, чуть ворчливым, но рассудительным и надёжным. После исчезновения родителей, он оформил над нами опекунство, и был рядом все последние восемь лет.

И вот сейчас эта скала дрожала и тряслась.

Дядя был бледен до синевы, руки ходили ходуном так, что он не мог сжать пальцы в кулаки. Безумные глаза с красными прожилками метались по моему лицу, не в силах остановиться.

— Дядя? — Я шагнула к нему, забыв про усталость. — Что случилось? Где Кай?

— Элоди! — выдохнул он, и затрясся ещё сильнее. — Кай исчез, его нет!

— В смысле — нет? — Я уже неслась по лестнице наверх, перепрыгивая через две ступеньки. — Где же он? Может, погулять вышел?

— Я всё обыскал! — крикнул дядя снизу, и его голос сорвался на визг. — Весь дом! Участок! Соседям звонил! Никто его не видел!

Я влетела в комнату Кая и замерла.

Заправленная кровать, сложенная пижама на стуле, книжка про драконов, которую он читал вчера вечером.

Всё на своих местах.

— Я отъехал в магазин, — затараторил дядя, ввалившись в комнату следом и тяжело дыша. — Меня не было максимум час! Ему же одиннадцать скоро, он самостоятельный, я думал, он в телефоне сидит или спит ещё — воскресенье же!

Я развернулась к дяде, пытаясь сдержать панику:

— Может, он к другу пошёл? К Нику?

— Ник с родителями уехал на выходные, я им звонил! — дядя схватил меня за плечи, и я почувствовала, какие ледяные у него пальцы. — Элоди, послушай меня. Послушай. Я знаю, что ты мне не веришь. Я знаю, что ты считаешь меня старым дураком, у которого поехала крыша. Но сейчас ты должна поверить.

— Во что? — спросила я, и холодное предчувствие поползло по позвоночнику.

Дядя сглотнул, отчего кадык на его морщинистой шее дёрнулся:

— В фэйри.

Я закрыла глаза, выдохнула и медленно сосчитала до пяти.

— Дядя...

— Посмотри! — он отпустил меня и метнулся к кровати Кая. — Посмотри, что я нашёл!

Я подошла ближе. На подушке моего брата, лежало нечто такое, отчего у меня перехватило дыхание.

На подушке лежала роза. Она была размером с мою ладонь. Совершенная, безупречная, с лепестками, закрученными в тугие спирали, с тончайшими прожилками, с застывшими каплями росы.

Роза была изо льда.

Лёд сиял изнутри холодным голубоватым светом, и лепестки были такими тонкими, такими живыми, что я могла поклясться, если я поднесу её к лицу, то почувствую аромат.

— Я не стал её трогать, — прошептал дядя за моей спиной. — Ждал тебя, хотел чтобы ты сама увидела. Знал, что не поверишь на слово.

— Это... — я не смогла подобрать слов. — Это чья-то шутка, розыгрыш. Современные технологии...

— Какие технологии, Элоди? — голос дяди вдруг стал тихим и страшным. — Какие технологии могут создать лёд, который не тает в отапливаемом доме уже три часа?

Я протянула руку и коснулась дрожащими пальцами ледяного стебля.

Резкий холод обжёг подушечки пальцев.

Я сжала розу в ладони, и она рассыпалась.

Не растаяла, не сломалась, как этого можно было ожидать, просто превратилась в тысячи мельчайших ледяных искр, которые взметнулись в воздух, закружились вокруг меня, застыли на миг в причудливом узоре и исчезли.

Кожа горела. Я уставилась на свою пустую ладонь. Там, где лежала роза, остался белый след, похожий на ожог. Это был тонкий, ажурный узор, точно повторяющий прожилки на лепестках, которых больше не существовало.

— Элоди, — выдохнул дядя. — Девочка моя... Теперь ты видишь?

Я подняла на него глаза. В горле стоял ком, дыхание перехватило, я силилась глотнуть воздуха и не могла.

— Это не шутка, — сдавленно прошептала я.

— Нет, — подтвердил дядя Гаррет, и в его глазах блестнули слёзы. — Это не шутка, Элоди. Они забрали твоего брата, так же, как забрали твоих родителей восемь лет назад.

— Но мама с папой... — Я покачала головой. Этого не могло быть. Этого просто не могло быть. — Но они же погибли. Обрыв. Это был несчастный случай.

— Несчастный случай? — дядя горько усмехнулся. — Ты правда веришь, что твои родители — лучшие альпинисты, каких я знал, лучшие, кого готовил лично я, могли сорваться в расщелину, не оставив следов борьбы? Что они забыли, как пользоваться страховкой? Что они ушли из лагеря ночью, без снаряжения, без еды, и просто исчезли?