— Ты помнишь суммы до цента за три квартала, — продолжил он, — но, когда я спрашиваю про себя — ты будто не помнишь. Почему?

— Я не путаюсь. Я выбираю что отвечать.

— Нет. — Снова тихо. — Ты будто не помнишь.

Не вопрос.

Что-то сдвинулось внутри — не мысль, что-то под мыслью. Перед глазами мелькнуло: темнота, запах гари. Я убрала это немедленно. Поставила бокал на стол. Слишком резко — коньяк выплеснулся через край.

Корелли замер.

Я смотрела на растекающееся пятно на столешнице и думала только об одном: не двигаться. Не давать ничего больше.

Он не бросился ко мне. Просто подошёл. Медленно и взял мой бокал. Отставил. Потом положил руку на спинку моего кресла, не касаясь меня.

— Дыши, — сказал он. Не приказ. Почти.

Я дышала.

Когда подняла глаза — он смотрел на меня с выражением, которое я не умела классифицировать. Не жалость. Не торжество. Что-то между узнаванием и осторожностью.

Он убрал руку. Отошёл к столу, взял свой бокал. Долго смотрел в него.

— Завтра едем в Саут-Сайд, — сказал он. — Встреча с поставщиками. Там будут люди Моретти.

Пауза.

— Если ты поедешь. Если не страшно.

Я ответила так, как должна была ответить Алисия Валенсиано:

— Я поеду.

Он кивнул. Достал из кармана узкий футляр. Положил на стол передо мной — не вручил, именно положил, как документ.

— Люди Моретти читают детали. Они должны видеть, что ты под защитой.

Я открыла футляр.

Платиновое колье. В центре — чёрный бриллиант. Камень не блестел — поглощал свет. Я смотрела на него дольше, чем следовало.

— Повернись.

Я повернулась.

Его пальцы коснулись шеи на секунду — только чтобы застегнуть замок. Металл лёг на ключицы холодной тяжестью.

Он обошёл меня и встал прямо перед креслом. Смотрел не на меня — на камень. Медленно провёл кончиками пальцев по грани бриллианта в ямочке между ключицами.

Этот жест был точнее любого прикосновения.

— Завтра в семь. На парковке.

Он затушил сигару. Взял бутылку. Вышел. Будто и не приходил.

Я сидела ещё минуту. Смотрела на пятно от коньяка на столешнице.

Ты не помнишь.

Как будто знал.

Этого я ему не прощу, решила я. И не смогла объяснить себе почему именно это.

Я взяла пальто. Выключила лампу. Пятно на столешнице осталось — до утра.

Рико ждал у «Кадиллака».

Всю дорогу я смотрела в окно. Огни Мичиган-авеню скользили по стеклу и пропадали. Колье было тяжёлым. Я не сняла его.

«Кадиллак» остановился у подъезда. Рико вышел, открыл дверь. Я вышла и остановилась.

У входа стоял человек в тёмном пальто с поднятым воротником. Курил, пряча огонёк в ладони от ветра. Прямая осанка. Я узнала его раньше, чем он обернулся.

— Рико, — сказала я не оборачиваясь. — Спокойной ночи.

Пауза. Я слышала, как он оценивает ситуацию.

— Спокойной ночи, мисс Валенсиано.

«Кадиллак» уехал.

Я подошла к Харперу. Он обернулся за три шага до того, как я дошла. Затушил сигарету каблуком об асфальт.

— Ты нарушил все протоколы. Рико видел тебя.

— Рико видел незнакомца у подъезда. — Так же тихо. — Я ждал час сорок семь минут.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. На моей шее колье.

Том увидел его. Я видела, что увидел.

— Что там произошло? — спросил он.

— Рабочая встреча.

— Алисия…

— Элис, — поправила я автоматически. Тут же пожалела. Здесь я была Элис только с ним.

Том сделал шаг ближе, как человек, который хочет видеть лицо в темноте.

— Наружное наблюдение зафиксировало: Корелли был в твоём кабинете больше часа. С коньяком. — Пауза. — Он не пьёт коньяк с подчинёнными.

— Теперь пьёт.

— Элис. — Он произнёс имя как предупреждение. — Ты понимаешь, что он с тобой делает.

Я посмотрела на него — на складку между бровями, на сжатые в нитку губы. Час сорок семь минут на улице, а ветер с озера сегодня очень сильный.

— Завтра в Саут-Сайде встреча с поставщиками. Там будут люди Моретти. Корелли берёт меня.

Том замер.

— Ты едешь к Моретти.

— Его людям. Это не одно и то же.

— Пока не одно и то же.

Ветер нёс запах воды и чего-то горелого — где-то бездомные опять топили углём и мусором бочки.

— Это возможность, — сказала я. — Ближе я не подберусь иначе.

— Ближе — и ты не вернёшься, — сказал он. Без театра.

Я протянула руку и коснулась его рукава. Том опустил взгляд. Потом накрыл мою руку своей ладонью. Одну секунду. Убрал.

— Как ты себя чувствуешь.

— Устала.

— Это не ответ.

— Это всё, что у меня есть.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул один раз, коротко, и отвернулся.

— Выходи на связь сразу после Саут-Сайда. Любым способом.

— Хорошо.

Он пошёл прочь по тротуару. Не оглянулся.

Я смотрела ему вслед, пока не растворился за углом. Потом опустила взгляд на руку — ту, которой коснулась его рукава. Подняла к колье. Провела пальцем по холодному камню.

Два разных ощущения в ладони.

Я убрала руку. Вошла в подъезд.

В лифте посмотрела на своё отражение в тёмном стекле двери. Колье поймало свет лампочки и не отдало его обратно.

Ты не помнишь.

Я помнила достаточно. Я помнила всё, что нужно помнить. Остальное было не потерей, а выбором.

Я почти верила в это.

Середина ноября превратила Чикаго в акварель серого и мокрого. Дождь шёл третий день — не ливень, просто мелкая методичная морось, от которой не спасал ни зонт, ни пальто. К вечеру воздух пах размытым асфальтом и сырой землёй.

Я стояла посреди квартиры и смотрела на платье, разложенное на кровати.

Холоднее страха и острее — предвкушение, которое я не собиралась называть своим именем.

Вчера Корелли сказал: если не страшно. Произнёс легко, почти небрежно, глядя куда-то поверх моей головы. Я промолчала. Это был единственный правильный ответ — и мы оба это знали.

Я собиралась методично, как разбирала сложную схему. Шёлковое бельё. Чулки со швом — ровно, без перекоса. Платье: тяжёлый бархат, глубокое декольте, длинные рукава. Оно облегало так, словно было сшито под конкретное намерение. Макияж: тёмный карандаш, алая помада. Последним — колье. Платина и чёрный бриллиант. Камень лёг между ключицами холодным весом.

Я посмотрела в зеркало.

Алисия Валенсиано смотрела в ответ.

В семь вечера я спустилась в гараж. Винсент стоял у Alfa Romeo — в тёмном пальто, в руке стакан с остывшим кофе. Взгляд прошёлся по мне снизу вверх и задержался на лице. Не на платье.

— Уместно, — сказал он.

Не комплимент, а оценка инструмента перед работой.

Я села в машину.

— Правила простые, — произнёс он не оборачиваясь, когда Alfa выкатилась из гаража. — Ты молчишь. Киваешь. Улыбаешься, когда улыбаюсь я. Не задаёшь вопросов. Если скажу уйти — уходишь без слова.

— Я поняла.

— Нет. — Голос стал тише, именно это заставило меня выпрямить спину. — Там будут люди, которые за сотню долларов перережут горло собственной матери и не поморщатся. Они будут смотреть на тебя как на трофей. Ты должна быть моей тенью — и только.

Он повернулся ко мне на секунду. Серые глаза в темноте машины были почти чёрными.

— Если покажешь страх я не смогу тебя прикрыть и это не потому, что не захочу.

Он говорил это не как предупреждение. Как инструктаж.

Клуб «Чёрный бархат» располагался в подвале заброшенного завода в Саут-Сайде — там, где Чикаго переставал делать вид что соблюдает приличия. Мы вошли через чёрный ход и воздух сразу изменился: плотный, тёплый, пропитанный джином и дымом и чем-то приторно-сладким, что я предпочла не узнавать.

Зал был набит под потолок. Джаз-бэнд на эстраде гремел так, что вибрировал пол под каблуками. Красные фонари, кружева сигаретного дыма, смех, который звучит слишком громко и слишком долго.

Когда мы вошли тишина расползлась. Медленно, от стола к столу, как чернила в воде. Люди не оборачивались резко, они просто вдруг начинали смотреть в другую сторону. Бармен за стойкой нашёл себе срочное занятие. Музыканты не остановились, но что-то в ритме сбилось на такт и выправилось не сразу.