Я кивнула.

Он коснулся моего рукава, на одну секунду, не больше, и убрал руку.

— Просто будь жива.

Я ходила по улицам до темноты.

Просто ходила. Стейт-стрит. Потом Вабаш. Потом куда-то на запад, я не смотрела на названия. Мимо витрин, мимо газетных киосков, мимо подвальных баров откуда в щели выбивался джаз — труба и что-то на рояле, быстрое, злое, без остановки.

Чикаго в декабре пах углём и снегом и чем-то горелым с реки.

Руки в карманах.

Три квартала до Корелли Билдинг.

Я прошла два и остановилась у фонаря.

Фонарь гудел над головой, слабый, неровный звук. Снег начинался мелкий, почти невидимый, тот, который не падает, а висит в воздухе.

Иди.

Я не шла.

Пальцы правой руки нашли большой палец левой. Согнули. Разогнули. Согнули.

Жёлтые огни в фойе. Швейцар за стеклом. Где-то там — его кабинет.

Мужчина, который сегодня утром держал пальто в руках.

Который, может быть, уже знает.

Я разогнула все пальцы разом. Выдохнула.

Пошла.

Лифт.

Коридор.

Тёмно-бордовая дорожка под ногами. Я никогда раньше не замечала, что она тёмно-бордовая.

У двери остановилась.

Подняла руку. Пальцы коснулись дерева и замерли. Три секунды. Пять.

Просто постучи.

Постучала.

Тишина.

Ещё раз.

— Войди.

Его голос. Ни усталости, ни ожидания.

Я толкнула дверь.

Полумрак. Одна лампа у дивана. Стакан на столике — непочатый, янтарный.

Он сидел в кресле. Смотрел в тёмное стекло окна, где теперь было моё отражение. Не повернулся.

Я закрыла за собой дверь. Подошла к середине комнаты. Остановилась.

Руки опустила вдоль тела. Сжала. Ногти нашли ладони, вошли в кожу, я не разжимала. Это единственное, что я себе позволила.

— Винсент. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

— Элис Грейсон.

Два слова.

Просто имя, моё настоящее имя, произнесённое в этой комнате человеком, которому я никогда его не называла.

Я не дышала.

Ногти глубже. Кожа поддаётся.

Он медленно повернул голову.

Свет лампы лёг ему на лицо сбоку. Серые глаза. Шрам над левой бровью. Выражение которое я не умела читать — что-то холодное и что-то живое одновременно, и живое было страшнее холодного.

— Садись.

Я не двигалась.

— Видел листок, — произнесла я.

— Угадала.

— Рико нашёл труп из залива. — Совершенно ровно. — Женщина, двадцать восемь лет, октябрь прошлого года. Ты хорошо носила её имя.

Комната сжалась.

Он встал.

Стоял у кресла и смотрел на меня через всю комнату. Молча. Долго.

Я стояла.

Руки сжаты. Ногти в ладонях. Лицо ровное. Голос, когда я заговорила, был без эмоций.

— Меня зовут Элис Грейсон. Я работаю на детектива Харпера. Финансовая разведка. Внедрение ради схем отмывания. — Я говорила без остановки не потому, что торопилась, а потому, что если остановлюсь, то не продолжу. — Я согласилась ради денег. Мать болеет. Я думала это на несколько месяцев и уйду. Потом увидела, что ты делаешь, по-настоящему. Моретти. Дети. Поняла, что мы идём к одному человеку. Должна была сказать раньше. Не сказала, сначала боялась, потом не хотела терять то, что было между нами. Вчера ночью ты сказал мне правду.

Тишина.

Он двинулся.

Медленно — каждый шаг слышен по паркету. Пересёк кабинет. Остановился передо мной.

Я не отступила.

Смотрела на него. Руки сжаты — ногти уже по-настоящему, больно, я чувствовала влагу в ладони.

Его рука поднялась и легла мне на горло.

Не осторожно. Не как вопрос. Ладонь охватила горло полностью, большой палец с одной стороны, четыре пальца с другой и сжала. Не до темноты, не перекрывая воздух, но так, что я почувствовала каждый его палец отдельно. Так, что не было сомнений: он может. Прямо сейчас. Здесь.

Я не двигалась.

Смотрела ему в глаза.

В них было что-то, с чем он сам не знал что делать — не ярость, ярость проще, ярость понятна. Что-то глубже. Что-то, что болело.

Пальцы сжались сильнее.

Воздух встал.

— Сука. — Тихо. Почти про себя.

Пальцы разжались.

Рука упала.

Он отступил на шаг. Отвернулся к окну. Я видела как он дышит. Неровно, через нос, пытается выровнять.

Я тоже дышала. Горло слегка саднит. Завтра будет след.

Руки разжались наконец. Четыре маленьких полумесяца с каждой стороны. Мокрые. Я была права насчёт крови.

— Рико вернётся через два дня. Пока он не принесёт мне всё, ты сидишь в своей квартире. Не выходишь. Никаких встреч с Харпером, никаких звонков из будок, никаких прогулок. За дверью будет человек. — Пауза. — Ты сделала меня уязвимым. Я должен знать, кто ты такая на самом деле прежде, чем решу, что с этим делать.

— С этим, — повторила я тихо.

— С тобой.

Он наконец обернулся.

Смотрел на меня — с той же смесью холода и чего-то живого. В его глазах был вопрос который он не задавал вслух. Может не знал как. Может не был готов к ответу.

Убить или оставить. Я читала это в нём так же ясно как цифры в гроссбухе.

И он не знал ещё.

— Иди, птичка.

Я пошла к двери.

— Элис.

Я остановилась. Не обернулась.

— Листок. Выброси.

Я вытащила его из кармана. Положила на столик у двери — не выбросила, положила. Он видел.

Ничего не сказал.

Я вышла.

Дверь закрылась за мной тихо.

В коридоре стоял Рико, посмотрел на меня без выражения.

— Проводить?

— Я знаю дорогу.

— Я знаю.

Мы пошли молча. Лифт. Этаж. Коридор. Моя дверь.

Рико встал у стены напротив. Скрестил руки.

Я не зашла сразу.

— Рико.

Он посмотрел на меня. Просто ждал.

— Есть детектив Харпер. Том Харпер. Он будет ждать от меня сигнала до полуночи. Если не получит, то придёт сюда с людьми. — Я смотрела на него прямо. — Передай ему, что мисс Валенсиано в порядке и просит не беспокоить.

Рико молчал секунду. Две.

Смотрел на моё горло.

— Харпер, — повторил он. — Детектив.

— Да.

Он кивнул.

Я зашла внутрь. Закрыла дверь.

Постояла в темноте.

Не включала свет. Просто стояла спиной к двери и слышала, как за дверью Рико уходит. Шаги. Пауза. Тишина.

Он передаст.

Я не знала, почему была в этом уверена. Может потому, что смотрел на моё горло и ничего не сказал.

Горло саднило.

Я подошла к окну. Посмотрела на город.

Где-то там Том ждёт.

Где-то этажом ниже Винсент стоит у окна и решает.

Я не знала, что он решит.

День первый. Она.

Рико закрыл дверь тихо.

Как будто ничего особенного не произошло. Как будто я не стою посреди гостиной в пальто, которое так и не сняла, с саднящим горлом и четырьмя полумесяцами от собственных ногтей на ладонях.

Простояла так минут пять.

Потом сняла пальто. Повесила на крючок аккуратно, на плечики, как всегда. Руки делали привычное, пока голова была в другом месте. В его кабинете. У окна. За которым свинцовое озеро Мичиган лежало как перевёрнутое небо.

Сука.

Прошла в ванную, открыла холодную воду и подставила руки под струю. Смотрела как вода смывает засохшую кровь с ладоней. Четыре маленькие ранки.

В зеркале моё горло.

Провела по нему пальцами. Следов пока не было. Только ощущение — тепло чужой ладони, которое никак не хотело уходить. Полная ладонь. Сильно. На секунду перекрыл воздух.

Вытерла руки и вышла.

Квартира была тихой. Снизу приглушённый джаз из чужого радио. «Makin Whoopee» сквозь три перекрытия звучал как музыка с другой планеты.

За окном темнело декабрьское небо над озером. Редкие огни на воде. Силуэт парохода вдалеке.

Лоб коснулся ледяного стекла.

Двадцать пятое декабря.

Рождество. Мама у радиоприёмника с чашкой чая, ждала моего звонка, которого не было. Она не спросит почему. Просто подумает — занята, работа, всё хорошо. Она умеет так думать. Научилась после папы.