Он забрал пистолет привычным движением. За стенами уже слышались голоса, персонал, охрана, кто-то кричал по-английски.

— Нужно уходить.

— Рико уже у бокового выхода. — Он убрал браунинг. — Идём.

Но не двинулся.

Стоял в двух шагах от меня у постамента ангела с раскинутыми крыльями. Смотрел тем взглядом, который появился после «Гранады». Который я не умела убрать в папку.

Я смотрела в ответ.

За стенами продолжали кричать. Звёздный потолок горел над нами, тысячи маленьких огней в искусственном небе.

Я почувствовала это раньше, чем осознала.

Тепло, но не то, что было в кабинете за деловым разговором. Острее. Без фильтра. После выстрелов и темноты, после того как сердце только что билось быстро — всё это оседало внизу живота тёплым, неотвратимым.

Меня это заводило.

Я поняла это с той же чистотой, с которой только что поняла, что руки не дрожат. Без удивления. Почти без стыда.

Я шагнула к нему.

Взяла его за лацкан пальто обеими руками. Притянула. Он не отступил.

— У нас мало времени, — сказал он. Тихо. Ровно.

— Знаю.

И поцеловала его.

Не так как в кабинете. Твёрдо, без вопроса, так, как целуют, когда решение уже принято.

Он ответил.

Одна секунда и его руки нашли меня: одна на спину, прижала, другая к затылку. Не нежно.

Он первым оторвался.

Дыхание изменилось совсем немного.

— Тебя это заводит, — сказал он.

— Да.

Он смотрел на меня ещё секунду и что-то в его лице изменилось. Тёплое и тёмное одновременно. То, что бывает, когда узнаёшь в другом что-то своё.

— Меня тоже, — сказал он тихо.

Два слова. Просто. Без театра.

Голоса за стенами стали громче.

Он убрал руки. Я отпустила лацкан.

— Рико ждёт.

Мы пошли к боковому выходу — через тёмный зал, мимо опрокинутых кресел. Ангелы смотрели нам вслед с постаментов, невозмутимо, как и полагается мрамору.

У выхода он придержал дверь.

Я прошла первой и протянула руку оглядываясь. Он улыбнулся и взял мою ладонь в свою.

В переулке декабрьский воздух ударил в лицо резко, чисто. Рико стоял у машины — увидел нас, открыл дверь, ни слова.

Я села. Корелли рядом.

Машина тронулась.

Не та тишина, что в начале вечера — нейтральная, деловая. Эта знала, что произошло. И не торопилась это обсуждать.

Рико смотрел вперёд. Огни Чикаго за стеклом, размытые ночью.

Я смотрела на свои руки.

По-прежнему не дрожали.

Его локоть касался моего через пальто. Он не отодвинулся. Я тоже.

— Вера, — сказала я вдруг.

— Что?

— Встреча. Не закончена.

— Перенесём.

— Она поймёт?

— Умная женщина. Поймёт.

Тишина.

— Ты стреляла раньше? — спросил он. Через минуту, как будто вопрос ждал своего места.

— Да.

— В человека?

— Нет.

— Где училась?

Я думала секунду. Не потому, что не знала ответа — потому что выбирала какой давать.

— У одного человека. Давно.

Он не спросил у какого. Принял границу так, же как я принимала его. Молча. Без давления.

— Промахнулась не сильно, — сказал он.

— Я знаю. Три сантиметра.

— Откуда знаешь?

— Я видела куда ушла пуля.

Короткая пауза. Потом звук, то, что у него вместо смеха. Не звук. Выражение.

— Три сантиметра, — повторил он тихо.

— Непривычный баланс. Я же сказала.

— Сказала.

Машина остановилась у Корелли Билдинг.

Никто не вышел сразу.

Я смотрела на здание через стекло — тёмный фасад, несколько окон с тусклым светом. Где-то там мой офис. Его кабинет. Ещё этажом — моя квартира.

— Иди, — сказал он.

Я повернулась.

Он смотрел на меня, спокойно, без того напряжения, которое было. Серые глаза в темноте машины.

— Хорошо держалась.

Не «справилась» — как в «Гранаде». Другое слово. Я почувствовала разницу.

— Это была несложная ситуация.

— Нет. — Ровно. — Была сложная. Ты не показала.

Я открыла дверь. Вышла в холод.

Обернулась — не знаю зачем. Рефлекс.

Он смотрел в окно. На меня. Не отвернулся. Остался смотреть, спокойно.

Я вошла в здание.

Квартира была тёмной, я не зажгла свет. Сняла пальто. Туфли. Подошла к окну.

Чикаго внизу. Фонари. Редкие машины. Где-то далеко джаз — едва слышный через стекло.

Думала о том, как притянула его за лацкан. Как это было — не импульс, не роль, не часть легенды. Просто я, в темноте, под искусственными звёздами, с запахом кордита в воздухе.

И он сказалменя тоже.

Должно было пугать.

Пугало. И рядом, неотличимое, то что я перестала называть «ещё без имени» — потому что имя начинало проявляться само. Я его не произносила. Пусть ещё подождёт.

Внизу его этаж.

Легла поверх покрывала.

Потолок. Темнота.

Слышала ли я его шаги или придумала. Ровные, без спешки. Туда. Обратно.

Закрыла глаза.

Последнее что подумала — про промах. Три сантиметра вправо. Непривычный баланс.

В следующий раз учту.

Утро выдалось редким.

Мороз за окном настоящий, декабрьский, и солнце, не то рассеянное серое, что висело над Чикаго неделями, а живое, с тенями и бликами на снегу. Я заметила это ещё в лифте. Свет лежал на полу кабинки под таким углом, что я остановилась на секунду просто посмотреть.

За столом работалось хорошо. Гроссбух за октябрь закрыт, ноябрьские транзакции выстраивались в порядок сами. Тот вид работы, когда не нужно заставлять себя думать, мысль идёт и нужно только не мешать. Хиггинс принесла кофе и поставила рядом маленькую баночку корицы — я не просила. Она просто знала.

В такие дни я позволяла себе почти ничего не думать кроме цифр. Это был подарок.

В обед решила сходить в булочную на углу.

Харпер появился, когда я уже заканчивала круассан.

Я не удивилась. Встал рядом, не спрашивая, заказал чай — и мы оба смотрели на улицу. Мороз сделал воздух прозрачным до звона, прохожие шли быстро, выдыхая облака пара.

— Вчера в газетах, — сказал он.

— Да. — Ответила, как что-то само собой произошедшее, — Была там.

Пауза. Она была плотной, я слышала в ней всё, что он не говорил. Ночной звонок. Часы у телефона. То, как он, наверное, смотрел в потолок в три часа ночи и думал о вещах, которые куратору не положено думать.

— У тебя в глазах что-то изменилось, — сказал он наконец.

— Огонь?

— Да.

— Том. — Я допила кофе. — Я вся в огне. Логично.

Он не улыбнулся. Смотрел на меня не как куратор смотрит на агента, иначе. С той, усталой точностью, которая бывает у людей, которые видят то, чего не хотят видеть и не умеют не замечать.

— Возле тебя стреляли.

— Возле меня стреляли уже не первый раз за эти два месяца.

— Именно.

Я повернулась к нему. Он держал стакан с чаем двумя руками, но не пил, просто держал. Этот жест я знала: так он делал, когда хотел сказать одно, а говорил другое.

— По протоколу я докладываю? Докладываю. Работа идёт.

— Я не про работу.

— Я знаю, что ты не про работу. — Я смотрела на него прямо. — Том. За меня не нужно.

Он поставил стакан. Долго молчал, смотрел на улицу, на мороз, на людей, которые спешили по своим делам и не знали ничего ни про булочную, ни про «Парадайс» ни про то, как хорошо выглядит декабрьское солнце в то утро, когда ты жива.

— Я стою на берегу и смотрю как ты уходишь, — сказал он наконец. Тихо. Без театра. — И не могу даже крикнуть.

Что-то кольнуло под рёбрами — резко, предательски. Я убрала это.

— Пятница, — сказала я. — Будка у Вабаш, семь вечера. Ноябрьские транзакции.

— Я понял.

Он застегнул пальто, взял шляпу. У двери остановился не оборачиваясь, как обычно, когда не хотел, чтобы я видела его эмоций.

— Будь жива.

Не «осторожна». Жива.

Я смотрела как он уходит — прямо, ровно, по солнечному тротуару. Хороший человек. Честный. Берег настоящий — с него не смывает, не уносит, он там всегда.