Машина остановилась у Корелли Билдинг. Он вышел, застегнул пальто. Посмотрел на меня коротко.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Ночью я не спала.

Лежала на спине и смотрела в потолок. Этажом ниже иногда слышались шаги, тяжёлые, из угла в угол. Тоже не спал.

Я думала о том что теперь знаю.

Моретти торгует детьми примерно двадцать лет. Корелли это знает. Идёт на него. Идёт один. Не говорит зачем.

Я знала.

Три слоя. Харпер — один. Корелли — второй. То, что только я — третий. Третий был самым тяжёлым.

За окном Чикаго не умолкал. Где-то внизу сигналил трамвай. Кто-то смеялся на улице — громко, пьяно.

Утром я попросила выходной до обеда.

Корелли сидел за столом, смотрел в бумаги. Поднял взгляд.

— До обеда.

И вернулся к бумагам.

Я вышла.

Том ждал в закусочной на Вашингтон. Угловой столик, кофе который он не пил, газета которую он не читал. Встал когда я вошла. Я покачала головой и он сел обратно.

Я села напротив. Сняла перчатки, положила на стол.

— У меня есть кое-что по Моретти.

Официантка принесла кофе. Я подождала пока та отойдёт.

— Финансовые потоки из портового склада идут не в La Mano к Винсенту. Отдельная бухгалтерия. Отдельные счета. Я нашла следы трёх транзакций за октябрь — разные держатели, разные даты, один и тот же адрес назначения. Банк в Цюрихе.

Я взяла кофе.

— Это не алкоголь, Том.

Он смотрел на меня. Молчал.

— Дети. — Так же тихо, как вчера в машине. — Через порт. Двадцать лет как минимум.

Том закрыл глаза на секунду. Открыл.

Он отвернулся к окну возле стола. Узкое, выходило в переулок, в котором не было ничего кроме мусорного бака и чьего-то велосипеда привязанного к трубе.

— Я занимаюсь этим восемь лет, — сказал он. Не мне, окну. — Восемь лет собираю папки на людей, которые делают именно это. И каждый раз, когда получаю подтверждение, думаю что привыкну. — Пауза. — Не привыкаю.

Он повернулся.

Лицо было обычным — ровным, профессиональным. Только что-то в том, как он держал кофейную чашку. Слишком крепко.

— Источник? — спросил он.

— Счета.

Он кивнул. Записал.

Я смотрела на его руки, на то как он держит чашку и думала о сестре на фотографии, которая умела читать людей по рукам.

— Элис. — Он произнёс моё имя осторожно, как произносят имена людей которые стоят слишком близко к краю. — Ты понимаешь что это значит? Если Моретти почует что кто-то копает под это дело–

— Я понимаю.

— Это не отмывание денег. Это не самогонные склады. Это–

— Я понимаю, Том.

Он замолчал. Смотрел на мои руки на столе — спокойные, неподвижные.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Ты уже говорил это.

— Тогда я имел в виду другое.

Я посмотрела на него. Он выглядел как человек который хочет сказать что-то ещё и знает что не скажет. Правильно знает.

— Один месяц, — сказал он наконец. — Получи счета. Имена. Потом мы закрываем это.

— Хорошо.

Я встала. Надела перчатки.

— Будь осторожна.

— Всегда.

Он не поверил. Я не ожидала.

Подземная парковка Корелли Билдинг в полдень была почти пустой.

Я шла к лифту — ключи в руке, каблуки по бетону, тусклые лампы вдоль потолка. Думала о том как подать Корелли информацию про швейцарский счёт. Каким углом, чтобы он дал мне доступ к следующему слою бумаг.

Фигура вышла из-за колонны справа.

Я не закричала. Тело среагировало раньше — шаг назад, центр тяжести вниз, рука к сумке. Поздно. Рука в перчатке зажала рот. Второй рукой он прижал меня спиной к колонне. Пах дешёвым табаком и машинным маслом. Лицо перемотано платком.

Нож блеснул у горла.

— Тихо, куколка.

Я не дёргалась. Дышала.

— Передашь своему Венсу. — Голос грубый, прокуренный. — Пусть прекратит совать нос в дела Старого Льва. Пусть забудет дорогу в порт. — Нож слегка надавил не прорезая, обозначая. — Если не остановится, то всё, что он держит начнёт рушиться. Сначала бизнес. Потом люди. — Пауза. — Потом такие сладкие девочки как ты.

Он провёл ладонью по моей щеке.

Я позволила.

Запомнила: рост, вес, запах, манера держать нож — снизу, большой палец на обухе, привычка. Голос без акцента, чикагский. Левша.

Он отпустил так же быстро как схватил. Растворился между машинами. Через несколько секунд — хлопок двери, двигатель, тишина.

Я стояла у колонны. Не опускалась на пол. Смотрела туда, куда он ушёл.

Потом посмотрела на запястье. Багровые следы пальцев. Надела перчатку. Пошла к лифту.

Я поднялась к себе. Сняла пальто. Умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Высокий воротник скрывал всё, что нужно скрыть. Волосы в порядке. Лицо спокойное.

Спустилась.

Постучала. Открыла не дожидаясь.

Корелли стоял у окна. Обернулся. Посмотрел и замер на секунду.

— Закрой дверь.

Я закрыла. Подошла к столу не садясь.

— Алисия?

— В гараже. Час назад. Мужчина, левша, чикагский. Нож. Велел передать, что ты должен прекратить лезть в дела Старого Льва. Сказал — забудь дорогу в порт.

Голос ровный. Информация чистая. Я смотрела на него прямо, без извинений за то, что принесла это сюда.

Он пересёк комнату. Молча. Встал напротив — близко, ближе чем обычно — и не спросил разрешения. Просто убрал пальцем воротник с левой стороны.

Тонкая красная полоска. Этого было достаточно.

Корелли смотрел несколько секунд. Потом что-то в нём сдвинулось. Я видела это по тому, как ушло напряжение из плеч.

Он обнял меня. Не порывисто — твёрдо, тихо.

Я стояла.

Руки вдоль тела. Спина прямая. Я смотрела в точку на его плече — на тёмную шерсть пиджака, на нитку которая чуть отошла у шва — и думала, что нужно просто стоять и ждать пока это закончится.

Он не торопился.

Где-то на улице проехала машина. Часы тикали. Я чувствовала его руку на спине — тяжёлую, неподвижную, и тепло, которое шло сквозь пальто, сквозь шерсть, сквозь всё, что я на себя надела с утра.

Мои руки начали подниматься.

Медленно. На сантиметр. Пальцы чуть согнулись, почти коснулись его пиджака, и я почувствовала это движение как что-то постороннее. Как будто руки принадлежали не мне.

Я остановила их.

Опустила обратно.

Корелли почувствовал. Я поняла это по тому как его рука на секунду стала чуть тяжелее, а потом он отпустил.

Отступил на шаг. Посмотрел на меня.

Не спросил ничего.

Я была благодарна ему за это так сильно что почти не смогла этого вынести.

Он взял сигару со стола. Не закурил. Просто держал.

— Есть вещи, которые ты должна знать. Если ты работаешь рядом со мной, тогда ты должна понимать, что именно ты охраняешь. И от чего.

Пауза. Как перед чем-то, что долго молчало.

— Двадцать лет назад, — начал он.

Он не сел.

Остался стоять у окна, спиной ко мне, глядя на огни Чикаго внизу. Плечи чуть опущены. Руки в карманах.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

Я села на край дивана.

Молчание тянулось долго. За окном внизу кто-то смеялся — далёкий и чужой этому кабинету. Винсент не двигался. Я смотрела на его спину и ждала.

— Есть вещи которые я никому не рассказывал, — произнёс он наконец. — Не знаю зачем говорю тебе. Наверное потому что— Остановился. Не закончил. — Просто слушай.

Я слушала.

— Мне было шестнадцать. Отец привёз меня к дяде Карло. Сказал «поедешь, посмотришь как делаются настоящие дела.» Я знал Моретти. Видел его на праздниках, на похоронах. Думал, что знаю, что он такое. — Короткая пауза. — Не знал я ничего.

Он обернулся — но не ко мне, в сторону. Как будто смотрел в точку, которой не было.

— В тот вечер отец отвёл меня через задний двор. Там был склад. Старый, деревянный. Дядя открыл дверь и сказал: это тоже часть бизнеса, Венс. Смотри и запоминай. Смотрел на меня. Ждал. Хотел увидеть как я реагирую.