Рико возник из-за плеча.

— Машину к боковому выходу.

Корелли застегнул пуговицу пальто. Посмотрел на склад, дыма уже почти не было, рабочие входили обратно, кто-то смеялся.

— Гроссбух закончишь завтра. Сегодня хватит.

Он пошёл к боковому выходу.

Я смотрела на его спину.

Вода в кружке рядом была почти допита. Небо всё такое же серое. Я чувствовала, как возвращается собственное тело — кусками, неохотно, как возвращается чувствительность в отлежавшую руку. Сначала холод. Потом мокрый асфальт под каблуками. Потом колье — холодный камень между ключицами.

Я взяла кружку. Допила.

Ноги держали.

В машине он сидел у окна и смотрел на улицу.

Я у другого окна.

Мы не разговаривали. Я думала о голосе.

Не о скрипучем. О другом. Молодом. Малышка, открой глаза — я прокрутила это снова, очень тихо, в той части головы, где никто не слышит. Голос, которого не должно было быть в той темноте.

Кто говорил это.

Я не знала. Пыталась найти лицо — не нашла. Пыталась найти имя — не нашла. Только голос. И намерение помочь.

Я убрала это. Закрыла в папку.

Корелли у окна не шевелился. Я смотрела на его отражение в стекле — профиль, линия скулы, сжатая челюсть, нахмуренные брови.

Мы поехали домой.

Вечером я позвонила Тому из будки на углу.

Не с той, что была у старой квартиры. Новая, три квартала пешком по мокрому тротуару. Я запомнила маршрут ещё в первый день.

Трубку он взял на втором гудке.

— Слушаю.

— Это я.

Пауза. Короткая.

— Ты как?

Я думала — как отвечать на такой вопрос. Как бухгалтер. Как агент. Не как человек которого час назад несли на руках из горящего склада, потому что тело решило вспомнить то, чего не должно помнить.

— Нормально. Есть информация.

— Слушаю.

Я говорила ровно — склад, адрес, маршрут, приблизительный объём. Двадцать три человека в одну смену. Химик с бывшего Анхойзер-Буш. Три объекта в городе, четвёртый, новый, в январе. Тупиковая улица, выезд на Рэндольф через три квартала.

Том записывал. Я слышала карандаш по бумаге.

— Что-то ещё?

Я думала о гроссбухе. О двух платежах за октябрь которые шли мимо. Об отметках карандашом.

— Нет. Пока всё.

Пауза.

— Элис.

— Да.

Молчание. Я знала, что он хочет спросить. Не спросил.

— Будь осторожна.

— Всегда.

Я повесила трубку.

За стеклом шёл дождь. Огни расплывались в мокрых кругах.

Я вышла.

Квартира встретила темнотой и тишиной.

Я не включала свет — сняла пальто, прошла к окну. Встала. Смотрела на огни внизу.

Где-то подо мной — кабинет. Шаги. Телефон. Иногда голоса — неразборчивые, деловые. Потом тишина.

Я думала о том, как он нёс меня.

Руки под коленями и плечами. Быстро, без колебания. Он не остановился чтобы решить. Просто взял и вынес.

И то как поставил меня на ящик и отступил.

И то как его лицо закрылось.

Что было до того, как закрылось — я видела. Что-то острое. Мысль, которую он не разрешил себе трогать.

Малышка, открой глаза.

Молодой голос в темноте не принадлежал тому месту. Я знала это с той же точностью, с которой знаю, что дебет должен биться с кредитом.

Но имени у голоса не было. Лица не было. Только тон — и намерение вытащить.

Я убрала ладонь к шее. Нашла камень колье — холодный, твёрдый. Подержала.

Некоторые вещи тело знает раньше, чем голова разрешает им быть правдой.

Это меня не успокоило.

Но стало немного меньше холодно.

Утро было обычным.

Хиггинс принесла папку в половину девятого, поставила на угол стола, вышла не оглядываясь. Рико прошёл по коридору в десять, кивнул в приоткрытую дверь.

За окном шёл дождь — четвёртый день подряд, методичный, без намерений.

Я работала.

Гроссбух со склада лежал передо мной — я закончила его за два часа, перенесла в чистые таблицы, оформила так, чтобы любой человек с глазами мог прочитать за пять минут. Два платежа за октябрь, которые шли мимо — отметила, объяснила, дала три версии. Ошибка учётчика. Намеренная утечка. Технический сбой при смене периода. Вероятности проставила напротив каждой.

В час дня я съела сэндвич за столом и продолжила.

В половину третьего пришёл Корелли.

Не для отчёта — я поняла это сразу. Вошёл без папки, без Рико за плечом, и не сел на тот стул напротив который негласно считался его местом во время рабочих разговоров. Просто встал у окна. Посмотрел на улицу секунду. Потом повернулся.

— Вечером есть дела?

Я отложила карандаш.

— Нет.

— Есть место. Клуб на Норт-Стейт. Там сегодня стоит побывать.

— Рабочая встреча?

Он посмотрел на меня.

— Нет.

Одно слово. Без объяснений, которых я не просила.

— Оденься элегантно. Не так как на работу.

Я смотрела на него секунду дольше, чем нужно для простого ответа. Он не добавил ничего.

— Хорошо, — сказала я.

Он кивнул. Пошёл к двери.

— В семь, — произнёс не оборачиваясь. — Машина у чёрного входа.

Дверь закрылась.

Он пришёл сам.

После склада прошло три дня.

Я взяла карандаш. Вернулась к таблицам.

Цифры стояли на месте. Дебет бился с кредитом.

Я не могла объяснить, почему правильное сейчас казалось недостаточным.

Платье я нашла в гардеробной на третьей вешалке слева.

Рука остановилась сама. Тёмно-красный шёлк, почти бордо, с открытой спиной и длинным разрезом сбоку. То, что надевают, когда знают, что на них смотрят — и не возражают.

Я сняла его с вешалки.

Оделась методично. Шёлковое бельё. Чулки, шов ровно. Платье. Молнию застегнула сама, дотянувшись за спину. Туфли, чёрные, острый носок.

Последним — колье.

Я подошла к зеркалу.

Тёмно-красный шёлк. Алые губы. Волосы убраны так что шея открыта. Тот спокойный взгляд, который я научилась держать как держат что-то весомое — без усилия, потому что привыкло тело.

Алисия Валенсиано — да. Частично.

Элис Грейсон — нет. Её здесь не было.

Кто-то третий смотрел из зеркала — без имени, без папки с легендой, без инструкций Харпера. Она появилась не сегодня. Но сегодня я впервые смотрела на неё прямо и не отводила взгляд.

Взяла сумочку. Вышла.

Корелли ждал снаружи, у машины, в ноябрьском воздухе. Тёмный костюм, белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Я видела его таким впервые. Без делового пиджака, который он носил с утра до ночи как броню.

Он посмотрел, когда я вышла.

Ничего не сказал. Открыл дверь машины.

Я села.

— Куда едем? — спросила я.

— «Гранада». Хозяйка — старая знакомая. Лола Марино.

Имя я не знала. Занесла в память. Закрыла.

Мы ехали в тишине. Дождь по стеклу. Огни Норт-Стейт, размытые влагой. Я смотрела на его руки, которые лежали на коленях, спокойные. Я знала, что умеют эти руки.

Отвернулась к окну.

«Гранада» была настоящим местом.

Бывший склад, перестроенный с умом и деньгами: высокие арки, тёплый янтарный свет, живой джаз — семь человек, трубач вёл что-то долгое и тёмное. У входа двое в смокингах.

Нас пропустили молча.

Внутри — дым, запах хорошего виски, красный бархат на стенах — плотный, настоящий.

Зал заметил нас. Но иначе чем в «Чёрном бархате». Там была осторожность. Здесь — интерес.

Его рука появилась у моей открытой спины — не касаясь, просто существуя там, на расстоянии сантиметра от кожи.

Это было хуже касания.

Стол у дальней стены, весь зал как на ладони. Шампанское появилось прежде, чем я успела осмотреться.

— Корелли.

Голос шёл сбоку — низкий, с хрипотцой, которая бывает у женщин, которые много смеялись и не жалеют. Я повернулась.

Лола Марино была лет сорока. Может меньше — этот возраст она носила как украшение. Высокая, тёмноволосая, платье цвета старого золота. Красивая.

Корелли встал.

Она коснулась его лица — ладонью, по щеке, коротко. Привычно.