За окном плыл Саут-Сайд, тёмный, без прикрас. Кирпичные фасады. Ржавые лестницы. Мужчины у входов в куртках не по погоде.

Я думала: переулок Кинзи, склады у реки, выезд на Рэндольф возможен через три квартала. Запоминала для Тома — методично, как обычно.

Склад стоял в конце тупиковой улицы — длинное кирпичное здание без окон, с широкими воротами для грузовиков. Снаружи ничего примечательного. Старая табличка у входа: «Чикаго Коммершл Сторедж». Буква С облупилась. Замок на воротах новый — единственный знак, что здесь что-то происходит.

Нас встретил невысокий плотный человек с обожжёнными руками — кожа на костяшках стянутая, розоватая. Старый ожог. Кивнул Корелли без слов и открыл боковую дверь.

Внутри пахло деревом, спиртом и чем-то кисловатым — острее чем уксус, тяжелее. Запах, который застревает в ткани и не выветривается.

Я остановилась на секунду.

Дала глазам привыкнуть. Потолок высокий — метров десять. Вдоль стен стеллажи с бочками, ящиками, промаркированными мешками. В центре — длинные столы, на них бутылки. Мужчины работали быстро и молча: разливали, закрывали, упаковывали. Конвейер без машин. Всё вручную, всё точно, без лишних движений.

Я считала. Двадцать три человека в поле зрения. Восемь бочек у левой стены — свежие, обручи блестят. Четыре выхода: два боковых, одни ворота, вентиляционный люк под потолком. Грузовик у задней стены — кузов открыт, наполовину загружен.

Маршрут поставки. Объём партии. Количество рабочих смен, которое можно вычислить из объёма.

Всё это шло в ту папку в голове, которую я не показываю никому.

— Двести восемьдесят галлонов в неделю, — произнёс Корелли рядом. — Только с этого объекта. Три объекта в городе. Четвёртый открывается в январе.

— Качество контролируется?

Краем взгляда я поймала что он на меня посмотрел.

— Почему спрашиваешь?

— Плохой джин убивает клиентов. Мёртвые клиенты не платят. Это влияет на оборот.

Он продолжил смотреть на меня:

— Третий стол. Слева.

За третьим столом сидел отдельно от остальных старик в очках — перед ним не бутылки, а небольшой прибор и несколько колб. Что-то нюхал, записывал, нюхал снова.

— Бывший химик с завода Анхойзер-Буш. Уволен в двадцать четвёртом. Теперь мой.

Я запомнила.

Мы прошли дальше. Корелли шёл впереди — не торопясь, не. Рабочие не поднимали голов.

Я смотрела на их руки. У многих те же следы что у встречавшего нас — обожжённые суставы, пятна, которые не отмываются.

— Здесь, — сказал Корелли.

Мы остановились у дальней стены. Там стоял конторский стол — папки, гроссбух, карандаши в стакане. Рядом табурет.

— Разбери это.

Я открыла гроссбух. Цифры записаны крупно, без системы, с ошибками в датировке — человек, который это вёл умел считать деньги, но не умел вести учёт. Три месяца записей в одном столбце без разбивки по категориям.

Я взяла карандаш.

Это было понятно. Это было нормально.

Я начала работать.

Прошло около часа. Может больше.

Корелли куда-то уходил. Возвращался. Стоял за плечом минуту, смотрел на то что я делаю, уходил снова. Не мешал. Я ждала вопросов или комментариев, но он просто наблюдал и молчал.

Рико принёс кофе — без спроса, просто поставил рядом и отошёл.

Я пила и считала.

В дальнем конце склада что-то упало. Грохот металла по бетону. Один из рабочих выругался по-итальянски. Другой засмеялся. Работа продолжилась.

В гроссбухе обнаружились две дыры — платежи за октябрь, которые шли мимо основного счёта. Небольшие, но регулярные. Я отметила карандашом.

Это я Тому не скажу. Это пойдёт в официальный отчёт, который ляжет на стол Корелли. Но сначала я запомню.

Я уже не удивлялась тому, как легко это даётся — двойной учёт в голове. Одна колонка для него. Одна для Тома. Они не пересекаются.

Запах пришёл раньше звука.

Просто вдруг что-то изменилось в воздухе — острее, горячее, с тем едким привкусом, который не похож на запах спирта. Я подняла голову от гроссбуха.

В дальнем конце склада, там, где хранились пустые ящики, поднимался дым.

Тонкая нитка сначала. Потом шире. Кто-то крикнул. Следом грохот опрокинутого стола. Несколько человек побежали к выходу.

Огонь занялся быстро — ящики сухие, дерево старое. Я смотрела как он идёт по стене — оранжевое, живое, с тем низким гулом, которого не ожидала услышать. Гул огня. Я не знала, что огонь гудит.

Корелли появился рядом мгновенно.

— Идём.

Его рука легла на моё плечо — направляюще — и я сделала шаг. Потом ещё один.

Потом запах дошёл до чего-то внутри.

Гарь, жар и закрытое пространство — и что-то в теле узнало это раньше, чем голова успела сказать нет. Как будто открылась дверь, которой не должно было существовать.

Я остановилась.

— Алисия.

Голос Корелли — где-то рядом, далеко.

Темнота. Не та которая снаружи — изнутри. Замкнутая. Жар со всех сторон — не спереди, не сзади, отовсюду сразу, как будто пространство само стало горячим. И я маленькая. Это было первое что пришло — ощущение. Тело знало, что оно маленькое. Знало это в каждой кости.

— Алисия. Смотри на меня.

Я не могла смотреть на него. Смотрела туда, в то место, которого не было в этом складе, которое было где-то ещё, двадцать лет назад или вчера. Время не имело значения, тело не знает времени, тело знает только то, что это было и что было больно.

Смех.

Скрипучий — не как скрип двери, как скрип изнутри, как что-то надламывается. Мужской. В нём было то, что бывает у людей, которым нравится чужая боль.

— Нет, — произнесла я.

Или думала, что произнесла. Или это было тогда.

Жар усилился.

Боль пришла без источника — не там, не здесь, везде

— Отпустите, — сказала я.

Чужой голос. Слишком высокий. Слишком тонкий.

Или мой, но только другой. Той, которой я была, когда была маленькой и не знала что это значит.

— Не надо. Пожалуйста. Не надо.

Откуда-то издалека — сквозь смех, сквозь жар — другой голос. Тоже мужской. Но другой. Молодой. Без скрипа.

Малышка.

Открой глаза.

Я не знала этого голоса. Он не принадлежал этому месту. Он был как трещина в стене — через которую идёт свет.

Малышка. Открой глаза.

— Помогите мне.

Я не слышала себя, тихо, почти без голоса. Не Алисии Валенсиано. Не Элис Грейсон.

Кого-то другого. Той, которая не умела ещё.

Холод ударил резко.

Воздух — уличный, мокрый, вошёл в лёгкие как что-то твёрдое. Я кашляла. Руки под моими коленями и плечами. Движение. Меня несли. Асфальт под ногами Корелли. Небо серое, низкое, без просвета.

Он поставил меня на ящик у стены. Руки убрал. Отступил на шаг.

Смотрел на меня.

Я смотрела на него.

Лицо непроницаемое. Почти. В глазах что-то было — острое и быстрое, как мысль, которую не додумываешь до конца. Промелькнуло. Исчезло.

Позади нас из бокового выхода выходили рабочие — кашляли, переговаривались, кто-то тащил брезентовое ведро. Огонь уже гасили — я слышала шипение воды о горячее дерево.

Один из рабочих подбежал с кружкой. Поставил рядом на ящик. Я взяла обеими руками.

Пила.

Холодная вода по горлу — это было настоящим. Асфальт под каблуками — настоящий. Небо — настоящее. Ноябрь, Саут-Сайд, склад с горящими деревянными ящиками.

Я здесь.

Я Алисия. Двадцать восемь. Настоящая.

Кружка в руках дрожала. Я поставила её обратно на ящик.

Корелли молчал. Стоял в двух шагах и смотрел на меня. Просто смотрел, как смотрят, когда не знают ещё что делать с тем, что видели.

— Что это было?

Голос ровный. Деловой.

— Не знаю. Иногда бывает. — Пауза. — Как тогда в кабинете. С коньяком.

Что-то в нём работало — не снаружи, внутри. Мысль, которую он не додумал. Я видела, как она там есть и как он её не трогает. Кладёт в сторону. Накрывает.

Потом его лицо закрылось.

Полностью.

— Рико, — сказал он не оборачиваясь.