Я смотрела на своё шампанское.

Что-то кольнуло под рёбрами — тихо, без разрешения. Острое и совершенно не профессиональное. Я его не назвала. Просто отметила — есть — и убрала в ту папку без заголовка, которая уже была довольно толстой.

— Сто лет, — сказала Лола.

— Два года, — поправил он.

— Для тебя одно и то же.

Она повернулась ко мне. Взгляд быстрый, точный.

— Алисия. — Просто. — Лола.

— Слышала о вас, — сказала я.

— Всё хорошее, надеюсь. — Улыбнулась мне, но краем взгляда держала его. — Он не берёт сюда людей, которым не доверяет.

Что-то по-итальянски, тихо, для него. Он ответил коротко. Она засмеялась — негромко, для себя — и пошла к другим гостям.

Я почувствовала его взгляд боковым зрением.

Подняла глаза.

Он смотрел с тем выражением, которое я видела однажды — в складе, за долю секунды. Сейчас оно держалось дольше. Уголок рта дрогнул.

Почти улыбка.

Он видел тот момент с Лолой и видел, что я видела. И молчал, и смотрел этими серыми глазами, в которых было что-то тёплое и совершенно невыносимое.

Я отвернулась к сцене.

Трубач вёл свою линию. Хорошо играл. Я сосредоточилась на этом.

Танец случился позже.

Оркестр сменил темп — медленное, почти ленивое, ритм без спешки. Несколько пар вышли на паркет. Корелли встал. Протянул руку.

Я взяла.

Ладонь у моей открытой спины — тёплая, тяжёлая, наконец касание. Я положила руку ему на плечо. Почувствовала, как двигается под пиджаком.

— Лола давно держит это место? — спросила я.

— Семь лет. После того как муж умер.

— Сама выстроила?

— Сама.

Пауза. Музыка делала что-то с расстоянием между нами.

— Вы давно знакомы, — сказала я. Не вопрос.

Он услышал разницу.

— Достаточно. Она женщина консильери.

В этот момент улыбка его стала более видна. Я отвернулась.

— Ты не такая как была, — сказал он.

— Люди меняются.

— Да. — Пауза. — Но обычно знают откуда пришли.

Лёд по позвоночнику — тихо, вниз. Я держала его взгляд.

— Я знаю.

— Нет. — Ровно. Без обвинения. — Не знаешь. И это тебя не пугает. Это интересно.

Он ничего не добавил. Продолжал вести. Рука у моей спины сдвинулась — чуть ниже, чуть точнее.

— Не бойся, — произнёс он тихо.

— Я не боюсь.

— Знаю.

Хуже всего было именно это. Что знал.

К дамской комнате я пошла в начале второго часа.

Лола вышла на сцену без объявления, встала у микрофона — что-то французское, низко и медленно. Зал притих. Корелли слушал. Я воспользовалась.

Коридор за залом был узкий — красные обои, одна лампа под потолком, запах пудры и старых сигарет.

Я стояла у зеркала.

Тёмно-красный шёлк. Открытая шея. Колье.

Не Элис Грейсон, та носила льняные блузки и умела быть невидимой в любой комнате. Не Алисия Валенсиано, которую я строила по чужим документам два месяца. Кто-то третий, без имени, без папки. Она появилась, когда Корелли открыл дверь машины и не сказал ничего, а просто ждал.

Я поправила помаду. Вышла.

Он стоял в коридоре.

Широкий, в дорогом пиджаке, перстень с камнем на правой руке. Лет сорок пять. Запах виски и дешёвого одеколона под дорогой одеждой. Стоял так, как стоят люди, которые привыкли что пространство принадлежит им по умолчанию.

— Одна? — по-английски, с акцентом.

— Нет.

— Выглядишь одна.

Шаг вперёд. Медленный — проверочный.

Я не отступила.

Просто смотрела — без выражения, без улыбки, которая смягчила бы, без напряжения, которое выдаёт страх. Два месяца в этом доме научили меня одному: есть взгляд, который останавливает. Не угроза. Ты сейчас выбираешь. Выбирай осознанно.

Раньше я бы улыбнулась. Нашла способ уйти так, чтобы он не почувствовал себя отвергнутым. Не привлекать внимание.

Сейчас я об этом не думала.

— Мне не интересно, — сказала я. Тихо. Ровно.

Он проверял, секунда, две.

Я шагнула вперёд. Прямо на него — не обходя, не уступая. Он отступил. Инстинктивно.

Я прошла мимо. В спину — ничего.

Шла по коридору к залу и чувствовала, как что-то во мне стоит прямо — не от гордости, от другого. От того, что я только что была собой. Не ролью. Не легендой. Тем третьим — без имени — и этого оказалось достаточно.

Лола допевала последний куплет.

Корелли стоял у края танцпола — спиной ко мне, смотрел на сцену. Я подошла и встала рядом.

— Видел, — сказал он. Не оборачиваясь.

Я не ответила.

— Справилась.

— Несложно.

— Нет. — Пауза. — Несложно, когда не понимаешь, что делаешь. Ты понимала.

Лола поклонилась. Зал захлопал.

Корелли повернулся. В его взгляде было то, чего я ещё не умела называть. Что-то прямее и опаснее.

— Думал ты испугалась бы. Или очаровала бы его. Ты не сделала ни того ни другого.

— Ты недоволен?

— Нет. — На долю градуса то, что у него вместо улыбки. — Я доволен.

— Станцуй со мной ещё, — сказал он.

Не просьба. Почти просьба. Именно это расстояние.

Я протянула руку.

Домой вернулись около полуночи.

Лифт поднял нас в тишине — натянутой. Как струна, перед тем как тронуть.

Дверь моей квартиры.

Я открыла.

Он вошёл за мной.

Только лампа у окна. Чикаго за стеклом — огни, размытые дождём. Я поставила сумочку. Повернулась.

Он стоял в двух шагах — и смотрел так, как смотрел весь вечер, с той разницей, что сейчас не было зала, не было Лолы, не было музыки между нами. Только комната, лампа и дождь.

Он подошёл.

Медленно. Ладонь легла на мою шею — вдоль, пальцы вошли в волосы у основания, большой палец лёг у ключицы рядом с камнем. Тепло. Тяжело. Я почувствовала свой пульс под его пальцами.

Он наклонился.

Губы коснулись моих медленно, точно. Я не отстранилась.

Его рука держала мою шею. Другая легла на талию и сократила расстояние до нуля. Я почувствовала его, тепло через ткань, дыхание, то, как пальцы сжались чуть сильнее, когда я не отстранилась, а наоборот.

Подняла руку к его груди.

Почувствовала как бьётся. Ровно. Сильно. Чуть быстрее, чем он хотел бы.

Он оторвался на секунду. Посмотрел — и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не вопрос. Не проверка.

Я не отвела взгляд.

Его пальцы нашли молнию на спине. Каждый сантиметр открытой кожи проследил ладонью, прежде чем двигаться дальше. Как читают что-то важное — не торопясь, с намерением запомнить. Шёлк соскользнул с плеч.

Он взял мои ладони. Поднёс к своим пуговицам.

Молчал. Ждал.

Я начала расстёгивать. Одну. Вторую. Руки не дрожали. Третью. Он смотрел на моё лицо пока я делала это. Это было невыносимо, я не остановилась.

Одежда ушла на второй план.

Его руки двигались медленно, запоминая. Каждую точку, где я реагировала, он отмечал. Возвращался. Я выдохнула непроизвольно и его ладонь остановилась на секунду — почувствовал — и продолжила.

Власть как внимание — полное, без отвлечений, направленное только сюда. Он был здесь целиком. Это было почти невозможно выдержать без того, чтобы не отдать что-то настоящее взамен.

Я отдала.

В какой-то момент, не скажу в какой, в нём появилось что-то живое под привычным слоем. Дыхание изменилось. Пальцы сжались сильнее, чем он планировал и не разжал.

Я провела ладонью по его щеке и он на секунду закрыл глаза. Одну секунду.

Потом открыл и посмотрел на меня взглядом, который был опаснее всего, что было до этого вечера.

Он поднял меня. Усадил на край стола. Пространство между нами исчезло.

Я выдохнула ему в плечо — единственное что смогла — и почувствовала, как в этот момент он вошёл и начал двигаться. Медленно. Тяжело. Каждое движение отдавалось внутри чем-то тёмным и неотвратимым.

Его губы коснулись шеи. Прикусил — не больно, но так, что по коже прошла дрожь.

— Смотри на меня, — тихо сказал он.