Она ушла. Я зажгла свечку. Сидела и смотрела на неё пока она не догорела.

День пятый. Он.

Я прочитал досье ещё раз.

Хотел найти то место, где злость возвращается. Где холодный расчёт берёт верх и говорит — вот предательница, вот враг, вот что с этим делать.

Место не находилось.

Я отложил папку.

Вечером Рико доложил:

— Миссис Хиггинс поднималась к ней днём. С корзинкой.

Я поднял взгляд.

— Я не разрешал.

— Она спросила разрешения, — сказал Рико. — Я сказал, что вы отказали. Она сказала — тогда увольняйте. И пошла.

Я смотрел на него.

— И ты её не остановил.

— Нет босс.

Долгая пауза.

— Правильно, — сказал я наконец.

Рико вышел.

Я встал. Подошёл к бару. Просто стоял, держась за край столешницы, смотрел на свои руки.

Ладонь сжалась.

Вспомнил, как она смотрела мне в глаза и не отступила. Я ждал страх, слабость. Хоть что-нибудь, что позволило бы думать о ней, как об инструменте.

Она не отступила.

Накинул пальто и вышел из кабинета.

Поднялся на её этаж. Рико кивнул — молча. Я встал перед дверью.

Простоял перед закрытой дверью двадцать минут.

Потом спустился обратно.

Налил бурбон. Сел у камина. Смотрел как горит огонь.

До Нового года день.

Выпил. Закрыл глаза.

Врунья.

День шестой. Оба.

Он не спал.

Ее знаю откуда, просто знала.

Я стояла у окна. Половина двенадцатого. Тридцать первое декабря тысяча девятьсот двадцать восьмого года заканчивалось в тишине.

Снег прекратился. Озеро лежало тёмное, без единого огня.

Услышала шаги.

Сначала подумала, что послышалось. Потом услышала снова. Тяжёлые, медленные, от лестницы.

Остановились перед моей дверью.

Я не дышала.

Тишина длилась не долго — минуту, может больше. Я стояла посреди комнаты и смотрела на дверь. Ждала. Не двигалась.

Ручка не повернулась.

Шаги ушли обратно.

Я стоял перед её дверью и слушал тишину.

Свет под дверью горел. Значит не спала. Слышал её, едва уловимое присутствие по ту сторону, как тепло, которое чувствуешь прежде, чем коснёшься.

Она была там.

Я мог войти. Ключ был у меня. Моё здание, моя квартира, мои правила. Мог войти и сказать — я прочитал досье, я знаю кто ты, я принял решение.

Не мог сказать последнее. Потому что это было неправдой.

Шесть дней — и я не принял решения. Это было новым состоянием. Неудобным, незнакомым.

Теперь я стоял перед деревянной дверью.

И ушёл.

Я слышала как шаги удаляются.

Выдохнула. Подошла к двери. Прижалась к ней спиной. Сползла вниз и села на пол, обхватив колени руками. Почувствовала холодное дерево у лопаток.

Мы встречали новый год в одиночестве.

Часы на каминной полке пробили двенадцать.

Тысяча девятьсот двадцать девятый начинался без шампанского, без огней, без того, чтобы кто-нибудь сказал — с новым годом.

Я слышал как в городе начали бить колокола.

Полночь. Тысяча девятьсот двадцать девятый.

Стоял у окна и смотрел как над Чикаго поднимаются первые фейерверки. Далёкие, почти беззвучные через стекло. Красные и золотые вспышки над озером.

Налил в стакан бурбон и поднял его — один, в тишине.

— С новым годом, Элис Грейсон, — сказал я вслух.

Первый раз вслух.

Выпил. Поставил стакан.

Пошёл к ней.

День седьмой. Ночь. Он.

Она стояла у окна.

Я вошёл, ключ повернулся без звука. Она обернулась быстро, прижала руку к горлу.

Мы смотрели друг на друга.

Я не знал, что хотел сказать. Шёл сюда — знал. Стоял перед дверью — знал. Вошёл — и слова ушли. Осталась только она у окна в халате, с волосами распущенными, бледная, с тёмными кругами под глазами.

— Ты пришёл проверить не сбежала ли я? — прошептала она.

Голос сорвался на последнем слове. Едва заметно.

Покачал головой.

Я поднялся сюда почти в час ночи первого января, потому что шесть дней стоял под этой дверью и уходил, а сегодня не смог.

Сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

Стакан в руке, я не помнил что взял его с собой. Поставил на столик у двери. Поднял взгляд на неё.

— Я приходил сюда каждую ночь. — Голос получился хриплым. Не стал поправлять. — Стоял под твоей дверью. Слушал.

Она не двигалась. Смотрела на меня.

— Почему сегодня? — спросила она тихо.

— Потому что новый год. — Пауза. — И потому что ты обещала.

Она закрыла глаза на секунду.

Я прошёл через комнату. Медленно. Она не отступила, как не отступила тогда, когда моя ладонь была у её горла. Стояла и смотрела.

Я остановился в паре сантиметров от неё.

Моя ладонь легла на её щеку.

Она выдохнула — тихо, одним коротким выдохом. Закрыла глаза. Прижалась к моей ладони.

— Я ненавижу тебя, Элис, — выдохнул я ей в губы. — За то, что ты сделала. За то, кем ты оказалась. За то, что я читал это проклятое досье много раз и каждый раз думал об одном и том же.

— О чём? — прошептала она.

— О том, что твоя мать болеет. — Пауза. — О том, чего это тебе стоило.

Она открыла глаза.

— Ты мог просто выставить меня, — сказала она. — Или использовать. Это было бы логично.

— Да.

— Но ты этого не делаешь.

— Нет.

— Почему?

Я смотрел на неё.

Не ответил.

Поцеловал.

И сейчас это было иначе.

Жёстко — да. Требовательно — да. Но под этим было что-то ещё. Что-то, от чего я не умел защититься и уже перестал пытаться. Целовал её с тем тихим отчаянием, которое живёт под злостью и не уходит, пока не кончится злость.

Злость кончалась.

Она ответила сразу. Весь накопленный за семь дней голод выплеснулся в этот ответ. Её руки вцепились в меня.

Рука зарылась в её волосы. Другая обхватила талию.

Она была тёплой. Почти забыл что так бывает. Это не успокоило, а сделало только хуже.

— Моя, — сказал я. Поднял на неё взгляд. — Скажи мне.

Она смотрела на меня секунду.

— Твоя, — выдохнула она.

Просто слово, которое было правдой.

Я услышал собственный звук — глухой, из горла. Подхватил её на руки — она обхватила меня за шею — и понёс в спальню.

За окном догорали последние фейерверки над озером.

Тысяча девятьсот двадцать девятый год начинался.

Замок повернулся в половину первого.

Я стояла у окна. Слышала шаги в коридоре ещё за минуту.

Обернулась, когда он уже вошёл.

Пальто. Без галстука. Стакан в руке.

За окном догорали последние фейерверки над озером. Красное и золотое.

Он поставил стакан на столик у двери. Посмотрел на него секунду. Потом на меня.

— Я приходил каждую ночь, — сказал он. — Стоял под дверью. Слушал.

Голос был хриплым.

Я знала. Слышала его шаги все шесть ночей.

— Почему сегодня, — сказала я.

— Потому что ты обещала.

Он прошёл через комнату. Я не отступила — как не отступала ни разу за три месяца, даже когда следовало. Остановился в шаге. Я видела след семи дней под его глазами.

Его рука поднялась к моей щеке. Медленно. Давая время отойти.

Я не отошла.

— Я читал досье много раз, — сказал он тихо. — Каждый раз думал об одном.

Пауза.

— О том, чего тебе это всё стоило.

Я смотрела на него.

В его глазах не было ни холода, ни расчёта. Было что-то с чем он не умел — я это видела.

— Ты мог выставить меня, — сказала я. — Это было логично.

— Да.

— Но не сделал.

— Нет.

Он стоял здесь в половину первого ночи.

И поцеловал меня.

Его поцелуй перестал быть жадным. Стал отчаянным и это было хуже.

Одной рукой зарылся в волосы на затылке и сжал почти до боли. Другой обхватил талию так крепко, что стало трудно дышать.

Я не попросила отпустить.

Мои руки нашли лацканы его пиджака. Не хватило. Мне нужна была кожа не ткань, и пальцы сами начали расстёгивать пуговицы рубашки, путаясь, отказываясь слушаться.