Корелли шёл сквозь этот зал как будто его не существовало.

Я шла рядом. Держала спину прямо. Думала: запоминай лица. Кто смотрит и кто не смотрит. Кто встаёт. Кто остаётся сидеть.

За центральным столом сидел Сальваторе — широкий, с золотой цепью поверх рубашки. При виде нас поднялся с той торопливостью, которая бывает у людей, когда они не уверены нужно ли вставать.

— Корелли! — Раскинул руки. Взгляд мгновенно нашёл меня, прошёлся сверху вниз, остановился. — Красивая сучка. Трахнул уже?

Корелли не повысил голос.

Просто посмотрел на Сальваторе. Одну секунду — и Сальваторе, который только что улыбался, вдруг перестал. Как будто кто-то убрал звук.

— Выбирай выражения, — произнёс Корелли. Тихо. Ровно. Так говорят один раз.

Сальваторе кивнул. Быстро. Улыбка никуда не делась, но стала меньше.

Мы сели. Разговор начался — поставки, проценты, имена, которые мне ни о чём не говорили и которые я запоминала все до одного. Рядом с Сальваторе сидел человек с тихим лицом и внимательными глазами — почти не говорил, только слушал. Что-то в нём мне не нравилось. Я не могла объяснить, что именно. Заметила, что всё, что он брал, он делал левой рукой. Откладывала в ту папку в голове, которую не показываю никому.

Я кивала в нужных местах. Держала бокал двумя пальцами. Улыбалась ровно столько сколько нужно. Алисия Валенсиано делала всё это лучше меня, и я была ей благодарна.

Прошёл час. Может больше.

Джаз не останавливался.

Потом дверь распахнулась.

С грохотом и холодным воздухом, и резким запахом улицы. Корелли рядом со мной стал другим раньше, чем я обернулась — плечи, позвоночник, вся его физика изменилась за долю секунды.

В зал вошли ирландцы.

Их было семеро. Впереди — невысокий рыжеватый мужчина с лицом человека, у которого давно кончилось терпение. Патрик ОРайли. Я знала это имя из досье. Он держал револьвер так, как держат вещь, которую давно готовились достать — не театрально, устало. Как будто дошёл до точки, после которой уже неважно как это кончится.

Зал начал взрываться.

Корелли встал.

Одним движением. Тихим. И это тихое движение остановило панику раньше, чем она началась. Он оказался передо мной, я не поняла как, просто его спина закрыла весь мой обзор. Рука нашла моё запястье. Не сжала, просто легла. Стой здесь.

— Патрик, — произнёс он.

Один голос в тишине. Без повышения. Как ставят точку в конце фразы, которая уже сказана.

ОРайли остановился.

— Ты пришёл в чужой дом. С оружием. Без предупреждения. — Корелли дал этому осесть, смотрел на него не мигая. — Это требует объяснения.

— Он должен мне сто тысяч! — ОРайли мотнул головой в сторону Сальваторе, голос сорвался на полутоне выше, чем нужно. — Три месяца кормит завтраками. Я пришёл взять своё.

— Опусти оружие.

— Корелли…

— Опусти оружие, Патрик.

Что-то в том, как он произнёс имя. Не угроза, как констатация. Он уже знает, чем это закончится и просто даёт собеседнику последний шанс выбрать самостоятельно.

Он опустил. Против воли, это было видно по тому, как сжалась его челюсть.

Корелли обернулся к Сальваторе.

— Долг реальный?

Сальваторе вытер лоб шёлковым платком. Помолчал на секунду дольше чем следовало — и в этой секунде было всё, что нужно знать о том, как он ведёт дела.

— Корелли, я объясню…

— Реальный?

— Да.

— Тогда заплатишь. До конца недели. — Взгляд вернулся к Патрику с той же ровностью. — Ты получишь своё. Через Рико. Сроки согласуете.

ОРайли смотрел на него секунду. Потом ещё. В этом взгляде было облегчение — и именно это облегчение потом сыграет с ним злую шутку.

— Договорились.

Его люди двинулись к выходу. Патрик последним. У двери обернулся. Не знаю зачем, может рефлекс, может хотел сказать последнее слово и встретился взглядом с Корелли.

Корелли смотрел на него.

Вот и всё.

Патрик вышел молча. Чуть быстрее чем надо. Чуть прямее чем надо. По тому как он шёл было видно — понял только в дверях. Что вышел живым не потому, что Корелли не мог. А потому, что Корелли выбрал. Сейчас. И что в следующий раз причины могут быть другими.

Тишина в зале держалась несколько секунд.

Потом джаз-бэнд заиграл снова.

Корелли повернулся к Сальваторе. Голос не громче — но с краем:

— Прибери за собой. — Взгляд прошёлся по столу, по рукам Сальваторе, по его лицу. — Иначе приберутся мои люди. Тебе это не понравится.

Сальваторе молчал. Кивнул.

Корелли взял меня за руку и повёл к выходу. Его пальцы были холодными.

За его плечом пока мы шли через зал — Сальваторе доставал платок и снова вытирал лоб. Рука у него чуть дрожала. Золотая цепь качнулась.

Мы ехали обратно в тишине. Я смотрела на его профиль — сжатые челюсти, жилка на виске. За окном плыли огни Саут-Сайда, мокрые и размытые.

Это пугало.

Это завораживало.

Я не знала, что делать с тем, что эти два чувства во мне неотличимы одно от другого.

В кабинете Корелли налил два стакана бурбона — не спросив, просто поставил один передо мной. Мы выпили в тишине. Алкоголь упал в желудок тёплой волной.

— Ты спас меня? — произнесла я. Тихо. Почти не хотела, чтобы он услышал.

Он посмотрел на меня. Уголок рта чуть дрогнул.

— Я сохранил ситуацию. Свою репутацию. — Поставил стакан на стол. — И тебя. Да.

Он сделал один шаг.

Пространство между нами перестало существовать.

Его рука поймала моё лицо — большой палец лёг под подбородок, поднял вверх. Не прося. Не спрашивая. С той же естественностью, с которой он только что остановил человека с оружием одним голосом. Серые глаза смотрели на меня сверху вниз — спокойно, внимательно.

Это было закрывание капкана.

Губы горячие от бурбона — жёсткие, без паузы, которая дала бы мне время подумать. Зубы прикусили нижнюю губу резко, с давлением на границе боли, я почувствовала тонкий металлический привкус и поняла, что это моя кровь и что это его рот, и что я не отстранилась. Язык — медленно, намеренно, давая мне почувствовать, что он не торопится. Что у него есть время. Что он уже знает, чем это закончится.

Я должна была оттолкнуть. Должна была вспомнить о Томе. О задании. О том кто я и зачем я здесь. Я не сделала ничего из этого. Просто не двинулась — и это было то же самое, что сказать да.

Почувствовала, как он улыбнулся — едва. Он знал, что так будет. Знал это раньше меня.

Потом оторвался — резко, лишил воздуха — и развернул меня лицом к стене.

Без предупреждения. Просто взял и поставил так, как ему было нужно — с той же естественностью, с которой переставляют вещь на полке. Щека прижалась к холодной поверхности. Потом грудь. Я успела сделать

один вдох, прежде чем он оказался вплотную сзади — его тело вдоль моего, его возбуждение твёрдое, без попытки скрыть.

Одной рукой поймал мои запястья и поднял над головой. Прижал к стене. Намертво.

Я дёрнулась — хватка усилилась. Не больно.

— Не надо, — произнёс он тихо, губами у самого виска. Голос низкий, совершенно ровный. — Ты и сама не уйдёшь.

Уверенность, не угроза. И именно это было хуже — потому что он был прав и мы оба это знали.

Свободная рука скользнула под платье. Ладонь легла на внутреннюю сторону бедра — и остановилась. Просто лежала. Тёплая, тяжёлая, никуда не двигаясь. Я почувствовала, как напряглись мышцы под его рукой. От того, что тело уже решило без меня.

Он это почувствовал.

И не двигался. Намеренно.

— Ты думала, что изучаешь меня, — произнёс он. Губы почти касались кожи за ухом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло. — С первого дня. Считала цифры. Смотрела как я хожу по комнате. Запоминала.

Пауза. Ладонь под платьем сдвинулась на сантиметр вверх и снова остановилась.

— А я изучал тебя.

Эти слова упали между нами и остались там.

Рука наконец двинулась — медленно, без торопливости, вдоль внутренней стороны бедра вверх — и пальцы легли на ткань нижнего белья. Просто легли. Почувствовали.