— А где же взять такие материалы, если Миронович не виновен? Все доказательства его вины косвенные, которые рассыпаются при внимательном изучении. Зачем нам еще раз выносить на обсуждение суда вопрос, который мы можем решить прямо сейчас?

— А вот это, господин коллежский асессор, мне лучше знать, — отрезал окружной прокурор. — В деле достаточно доказательств, а вам только и требуется еще раз их прочесть, привести в порядок, составить речь для обвинителя.

Человек я спокойный, но даже у меня терпение не беспредельное. Опыт службы, разумеется, у меня небольшой, но отчего-то повезло, что до сей поры я не встречался с дураками. Или просто упертыми?

— В таком случае, господин статский советник я вас прошу — нет, настоятельно требую, чтобы вы мне дали приказ в письменном виде, — хмыкнул я, глядя прямо в глаза Дыновского. — Обязательно укажите — приказываю следователю по важнейшим делам Чернавскому считать Ивана Ивановича Мироновича виновным в совершении преступления, мое — то есть, ваше, указание является единственно правильным, а все доказательства невиновности подозреваемого требую считать помехой.

Предполагая, что сейчас окружной прокурор вспылит, я усмехнулся и продолжил:

— В этом случае, ваше высокородие, я с чистой совестью предстану перед господином министром, а иначе буду выглядеть в глазах его Высокопревосходительства либо дураком, либо тупицей.

К некоторому моему удивлению, Дыновский не вспылил, а посмотрел на меня слегка пренебрежительно:

— С каких это пор следователи, пусть и по важнейшим делам, являются на доклад к министру? Или вы собираетесь обратиться к Его Высокопревосходительству через мою голову? Заверяю — министр, возможно, что вас и примет, но потом все рано отправит ваши постановления обратно, и все ваши бумаженции окажутся на моем столе. Следственное дело об убийстве Сарры Беккер находится в ведении Санкт-Петербургского окружного суда, и даже министр не станет вмешиваться в мою епархию. Возможно, в силу вашей провинциальности, вы не лишком-то хорошо себе представляете, как работает наше ведомство.

Знал бы господин прокурор, что я не то, что к министру, а к государю обратиться могу. Написать рапорт, где будет все изложено и разложено по полочкам. Но! Это пока наши вопросы, и следует их решить внутри своего ведомства, не вынося на широкое обсуждение.

— Нет, господин прокурор, я хорошо представляю, как работает бюрократическая машина, — спокойно ответил я. — Но при нашей встрече Его Высокопревосходительство дал мне приказ разобраться с делом об убийстве Беккер, определил срок для выполнения приказа в три месяца. Поэтому, первого августа, я обязан доложить министру о ходе расследования. И что я ему доложу? Дайте мне письменный приказ, который я предъявлю министру.

Окружной прокурор задумался. Похоже, такого варианта, как доклад следователя самому министру он вообще не рассматривал. Где господин министр, а где следователь?

— Ваше высокородие, если позволите, у меня будет и другое предложение, — скромно сказал я. Дождавшись мрачного взгляда начальника, предложил: — Мне кажется, мой доклад министру станет ненужным, если вы лично проинформируете Его Высокопревосходительство о том, что убийство Сарры Беккер раскрыто. Разумеется, — тут же поправился я, — доложить можно после того, как будет проведена эксгумация, а медики ответят нам на поставленные вопросы.

— Подождите, — слегка опешил прокурор. — Разве убийство Сарры Беккер раскрыто?

Вот на такой ерунде и проваливаются разведчики. А кто мне три минуты назад вещал, что убийца Миронович, не сам ли господин прокурор? Но мой начальник не вражеский агент, а я сам не контрразведчик. Ответил так:

— Пока нет, потому что нет заключения экспертизы — соответствует ли рана на черепе девочки предполагаемому орудию убийства или нет? К тому же, медики должны дать окончательное заключение — отчего же произошла смерть? Асфиксия или смертельное ранение, повредившее мозг? Но сам я не сомневаюсь, что гиря и является орудием убийства.

— Вы отыскали орудие убийства? — совсем обалдел прокурор.

— Так точно, ваше высокородие, — слегка поклонился я. — Орудие убийства найдено, а то, что оно принадлежало Семеновой, доказано.

— А почему вы мне об этом не докладывали? — гневно поинтересовался господин Дыновский.

— А какой смысл докладывать преждевременно? — пожал я плечами. — Пока у меня не сложилась полная картина преступления, пока не уточнил все детали, это еще только моя работа, а не основание для доклада.

— Будьте любезны — изложите все с самого начала и подробно, — приказал Дыновский.

— Как прикажете, ваше высокородие.

— И сядьте-таки на стул.

— Благодарю вас, ваше высокородие, — поблагодарил я прокурора.

— И очень прошу — называйте меня по имени отчеству. Когда вы говорите — ваше высокородие, чувствуется издевательская нотка.

— Иван Федорович, это вам просто кажется, — хмыкнул я.

А ведь не упомяни я про аудиенцию у министра, вряд ли бы прокурор пригласил меня сесть, да еще предложил перейти на обращение по имени и отчеству. Видимо, приятно человеку чувствовать себя начальником, который властвует на сынком тайного советника.

— Итак, я засомневался, что убийцей является Миронович, проанализировал материалы и пришел к выводу, что он не виновен. Кроме того, у меня имеются доказательства, что часть материалов была либо сфальсифицирована, либо на свидетелей оказано давление. С вашего разрешения, я не стану больше говорить о хозяине ссудной кассы, а перейду к убийце.

— Убийца, которая дала признательные показания, но которая является психически неуравновешенной особой, и которая их несколько раз меняла, — кивнул Дыновский.

— Совершенно верно. Если бы Семенова дала признательные показания, вкупе с золотыми украшениями, найденными в квартире ее сожителя, а также показания ее сожителя, придерживалась бы показаний во время процесса, этого бы хватило, чтобы признать ее убийцей. Видимо, мой предшественник так и считал, поэтому он упустил из виду важную улику — орудие преступления.

— А еще ваш предшественник понимал, что искать гирю около Тучкова моста — бессмысленно, — добавил прокурор.

— Вероятно, — не стал я спорить. — А я решил, что признание Екатерины Семеновой в убийстве Сарры Беккер — правда. Она убила девочку из корыстных побуждений. Удар был нанесен сверху вниз, со ступени, потом Семенова оттащила смертельно раненую девушку — даже девочку в кресло, сунула ей в рот ее же платок, чтобы не слышать стонов, подождала, пока ребенок не умрет. Врачи потом скажут более точно. Убийца собиралась взять драгоценности, но испугалась, что звон разбитого стекла будет услышан, поэтому ограничилась несколькими драгоценностями. Кстати, на следственном эксперименте все подтвердилось. Непонятно, почему суд не учел этого факта?

— Потому что суд, равно как и все мы, были убеждены, что убийца — это Миронович, а психически неуравновешенная женщина — возможно, что и больная, попросту наговаривает на себя, — пояснил прокурор. — И адвокат Семеновой тоже настаивал на том, что она все придумала.

— Но я посчитал, что женщина говорила чистую правду, — сказал я. — Семенова убила Сарру, завладеть всеми ценностями не успела, взяла лишь то, до чего смогла дотянуться. Еще один момент… Дворник Прохоров видел, как Сарра разговаривает с неизвестной женщиной, у которой с собой был небольшой саквояж. Еще женщину видел конторщик Ипатов, возвращавшийся из бани. Про саквояж он точно не помнит, говорит — что-то такое было.

Я перевел дух, сделал паузу, поглядывая на прокурора. Может, хватит? Я бы уже домой побежал. Нет, придется говорить дальше.

— Почему-то саквояж выпустили из вида, но логично, что в него можно сунуть гирю, туда же можно сложить украденное — женщина готовилась к преступлению. В данном случае, добыча оказалась невелика, проще ее сунуть в карман. А дальше мадмуазель Семенова закрывает за собой дверь, идет к мосту, избавляется от гири, и от бумажника, который она взяла у мертвой девочки. И я предположил, что и гиря, и бумажник находились в саквояже. Карманов на женской одежде немного, они уже заняты. Зачем преступнице идти три версты, если по дороге будет Фонтанка? Так почему бы не поискать саквояж возле Аничкова моста? Если бы в деле фигурировала лишь гиря, я бы даже заморачиваться не стал. Она бы ушла в ил, и все. Но саквояж — у него широкое основание, он мог остаться на дне и пролежать там несколько лет.