— Мой брат Николай — очень талантливый художник, но слабый человек. Учился в училище живописи, не доучился. Теперь болтается по Москве без паспорта. Боюсь, что его на воинскую службу заберут. А он уже с Шехтелем договорился, будут храм Христа Спасителя расписывать. У вас же большие связи. Дед — генерал. Нельзя ли как-то похлопотать?
Про то, что брат талантливый художник — это я знаю. И про то, что он слабый человек — тоже. Насколько помню — брал в редакциях авансы, деньги пропивал. И с Храмом Христа Спасителя та же история. Появлялся на пару дней, исчезал на недели, прихватив с собой казенные краски и кисти. И Шехтель уставал его отыскивать по Москве, неоднократно прощал. Хлопотать за такого? Я бы на месте родственников напротив, похлопотал, чтобы Николая Чехова в армию побыстрее отправили. Может, он хоть там пить бросит?
Мне на помощь пришла Аня.
— Если Иван Александрович пойдет к своему дедушке хлопотать за вашего брата, боюсь, генерал Веригин и его самого на службу отправит, да еще и вас за компанию. Но я могу написать своей подруге Манане.
— Манана — дочь князя Геловани, а князь — Московский окружной прокурор, — пояснил я и не преминул подначить. — Анна за время своего пребывания в Москве умудрилась ввести в моду козоводство.
— Козоводство — это бич нашего времени, — вздохнул Чехов. — Сестрица — уже давно не гимназистка, но вместе с подружкой обзавелась козой. Теперь они на пару ее доят, пытаются поить меня молоком — а я его терпеть не могу. Если похлопочете — буду премного благодарен.
Кажется, Антон Павлович не понял, что барышня, сидевшая перед ним, и на самом деле стала законодательницей новой моды. А похлопотать насчет Николая Чехова — похлопочем. Ох уж так похлопочем, что все семейство Чеховых будет радо.
Кажется, тема родственников себя исчерпала, и Чехов опять перекинулся на мою персону.
— А вам хотя бы не намекнули — какие дела вас ожидают? Анна Игнатьевна сказала, что вы теперь следователь по важнейшим делам. Стало быть, что-то серьезное.
Ну елки-палки. Писатель, он писатель и есть.
— Должность-то громкая, но на первых порах ничего серьезного не доверят, — выкрутился я. — Человек я здесь новый, себя пока не зарекомендовал. Вам же после выпуска не доверят вырезать аппендицит?
— Да мне даже зуб больной доверить нельзя, — улыбнулся Чехов. — Иначе, стану рвать по принципу — рви все подряд, авось, до больного доберешься. А уж аппендикс удалить… Чтобы хорошим хирургом стать, нужно в ассистентах походить годиков пять. Но в жизни-то все бывает. Понадобится, а коли опытного врача рядом нет — придется самому резать. А вам, скорее всего, придется заниматься просроченными паспортами.
Отстал Антон Павлович от жизни. Просроченные паспорта уже года три как передали в ведение полиции и мировых судей.
— А что нового в литературном мире? — перевел я разговор на другое, более интересное.
— А что именно? Суворин приболел, а я хотел у него на ночь остаться…
Мы с Анькой даже переглядываться не стали. Намек понятен.
— Останетесь у нас, какие проблемы? — пожал я плечами. — Думаю, родители возражать не станут.
Понятно, что возражать никто не станет, можно про то и не говорить. Но… Во-первых, я, все-таки, не хозяин дома, а во-вторых, очень бы не хотелось, чтобы ночевки Антона Павловича превратились в систему. У Чехова туберкулез, у него несколько родственников от этой болезни умерло. Боюсь.
— Вот это замечательно, — обрадовался Чехов. — Брать на одну ночь гостиницу — смысла нет, да и дорого, а ночевать на вокзале — неуютно.
— Устроим, — твердо пообещала Аня, потом спросила: — Так что нового в литературном мире? Как господин Лейкин поживает?
— Укоряет в черной неблагодарности Артамонова с Максимовым, а особенно — их сестренку Анну. Мол — в люди вывел, деньги платил, как графу Толстому, а они к Суворину переметнулись.
— Но фамилию Чернавского не называл? — поинтересовался я.
— Опасается вслух вашу фамилию называть. Однажды ляпнул — так это быстро до цензоров дошло, пообещали журнал закрыть.
— Вот это хорошо, — порадовался я. — Но, как мне кажется, немало литераторов обрадовались, когда Артамонов и иже с ним из «Осколков» ушли.
— Еще бы не обрадовались, — расхохотался Чехов. — Скажу откровенно — я сам обрадовался. Пока Лейкин вашего деревянного человечка печатал, «Обыкновенное чудо», да прочее, он почти весь номер вами и занимал. А нам, грешным, что останется. И плату снизил — не двенадцать копеек за строчку платить стал, а девять. Мол — не желаете, не держу. А теперь Николай Александрович мне письма шлет, в гости зазывает, коровой своей хвастается. Боится, что и я полностью к Суворину уйду.
— А что за корова такая? — удивился я.
— Да, чего коровами хвастаться? — поддакнула Анька.
— Лейкин же в прошлом годе не только почетное гражданство получил, но еще и личное дворянство, как благотворитель, — пояснил Антон Павлович. — Имение себе купил возле Тосно, живность там всякую развел. Вот, корову купил. Пишет — хотел ее в имение отправить, оставил в Петербурге, во дворе живет.
Анечка сузила глазенки, посмотрев на меня с укором. Чувствую — ждет меня очередная выволочка на тему — мол, козу не привез, а кое-кто в Питер корову везут!
Чехов, между тем, продолжил:
— Корова высокоудойная, обошлась ему в 125 рублей.
— Сколько? — обалдело переспросила Анька. — Корова за 125 рублей⁈ Да за такие деньги можно… — быстренько подсчитала барышня, — можно пять коров взять. А если телками, так и все десять. Нет, привирает господин Лейкин.
— Так может — голландская какая-нибудь, или немецкая? — предположил Антон Павлович.
— Нет, все равно дорого, — покачала головой Анна. — Даже если корову в Голландии брать, на наши деньги она рублей в сорок станет. Плюс перевоз — это еще столько же. Но это я считаю до Череповца, а из Голландии до Петербурга обойдется дешевле — морем, выгрузка сразу, и гнать не надо — не больше двадцати. Значит — шестьдесят рублей корова обошлась. Но по одной корове никто брать не станет — лучше оптом, так дешевле. Да никто из торговцев одну корову не повезет — опасно. И ногу может сломать, запоносить в дороге. Врет.
Антон Павлович Чехов от изумления снял пенсне, принялся его протирать. Протер, водрузил себе на нос.
— Анна Игнатьевна, позвольте вопрос?
— Позволяю, — кивнула Аня.
— Скажите, к вам уже кто-нибудь сватался?
— Впрямую не сватались — мне еще и шестнадцати нет, но предложения на будущее имелись, — сообщила Анька.
— Подожди, а кто еще, кроме статского советника, что в поезде был? — заволновался я. — Маменька писала, что приезжал какой-то хмырь, выдавал себя за моего сокурсника. Отца дома не было, он бы его с лестницы спустил.
— Кхе-кхе… — кашлянул Чехов. Я испугался — не кровохарканье ли, но он просто внимание к себе привлекал.
— Анна Игнатьевна, не сомневаюсь, что будет немало претендентов на вашу руку и сердце, — совершенно искренне сказал Антон Павлович. — Но если на меня — годика через три-четыре, найдет блажь, и я сделаю вам предложение…
— Я поняла, — кротко сказала Аня.
— Что вы поняли?
— Если вы решитесь ко мне посвататься, то я сразу должна бить вас по голове чем-нибудь тяжелым.
Антон Павлович опять принялся вытирать пенсне. Я даже заподозрил — а не завел ли он себе оправу с обычными стеклами? Может, у него со зрением вполне нормально? А в пенсне человек и выглядит серьезнее, а если хочешь сделать паузу — начни стеклышки протирать.
— Нет, я не предлагаю вам действовать настолько уж радикально, — сказал-таки Чехов. — Бить меня чем-то тяжелым по голове не стоит — голова мне еще пригодится, но вы просто мне откажите.
— Уговорили, — хмыкнула барышня. — Будем считать, что три года уже прошло, вы посватались, и я вам уже отказала. Я догадалась, что вы не любите умных женщин, а мне не нравятся мужчины, которые считают женщин глупыми.
— Анна Игнатьевна, мы с вами уже говорили на эту тему, — вздохнул Чехов. — Я понял свою ошибку, взял обратно свои слова.
