А Миронович действительно виновен? Я теперь уже и сам сомневаюсь. Нет, что-то здесь не то. Не стал бы Сенат возвращать дело на доследование, если бы не возникли сомнения в объективности приговора.
А господин Дыновский, стало быть, выступал обвинителем во время процесса? Коль скоро присяжные согласились с мнением прокурора, а суд вынес приговор, осуждающий Мироновича, то дело им было выиграно. А тут, понимаете ли, кассационная жалоба, решение Сената о новом расследовании. Обидно. Кстати, а почему Карабчевский крещеный турок? Впрочем, какая разница? А вот установку мне прокурор дает.
— Вашим непосредственным начальником станет товарищ прокурора, коллежский советник Бобрищев-Пушкин, — сказал прокурор. — Именно ему предстоит осенью вновь выступать с обвинениями Мироновича. Он уже внимательно ознакомился с делом, если у вас возникнут какие-то вопросы — обращайтесь.
Статский советник кивнул, давая понять, что мое время истекло, потом добавил:
— Вас проводят в ваш кабинет, а дело, что станете изучать, тотчас же принесут. Надеюсь, на сей раз, преступник отправится на каторжные работы.
— Понял, ваше высокородие, — вежливо отозвался я. — Дело будет мною добросовестно изучено, все необходимые следственные действия проведены.
— Не нужно проводить никаких следственных действий, — поморщился окружной прокурор, не подумав, что стоило бы разрешить именовать себя по имени-отчеству. — Все действия уже проведены, а ваше дело лишь подтвердить прежнее обвинение.
Не стал спорить, объяснять — мол, нельзя ни о чем говорить, пока я не изучу само дело, но решил, что это бесполезно. Тогда вообще какой смысл его кому-то передавать? Положили на полку, а осенью, как соберется новое заседание суда, достать. Стоило бы потребовать, чтобы прокурор дал мне приказ в письменном виде — дескать, делать так, чтобы ничего не делать, но не стал. Письменного приказа мне все равно не дадут, а то, что сказано устно — это не считается.
Мой новый кабинет располагался на втором этаже. Хотел, было, сказать, что опять, но все логично.
По сравнению с череповецким, этот кабинет побольше, и потолки повыше. Ну да, столица, и должность у меня нынче выше. Письменный стол — не слишком обшарпанный, хотя сукно кое-где в чернильных пятнах, книжный шкаф не разваливается. Стул для меня, стул для посетителей, а что еще надо? О, а тут даже имеется железный ящик, прибитый к полу. Вот это хорошо. Правда, замка не вижу, только пробой.
Пошарил в ящиках стола, посмотрел в шкафу, и поверх оного — нет замочка. Мусора в кабинете много, а полезных вещей нет. Ладно, найдем потом.
Зато вид из окна ничего — улица, то есть, Литейный проспект, по нему извозчики едут, народ бредет. А напротив какое-то казенное здание. Не слишком высокое — пониже нашего, но длиннющее. Впрочем, вряд ли я часто буду любоваться видами из окна. Уж лучше, если время будет, к Неве выскочить, по Воскресенской набережной погулять. Хотя… Нагуляюсь я еще по этим набережным, еще и надоесть успеет. Вопли чаек слышны даже сквозь закрытое окно. Нет, череповецкие вороны более интеллигентные, нежели питерские чайки и орут не так противно
Кабинет… Из плюсов — имелась керосиновая лампа, а не свечи, как в Череповце. Надеюсь, с керосином в городе на Неве проблем не будет? Изразцовая печка, холодная, словно айсберг, но, если во всем суде не топят, откуда ей другой быть?
Еще из минусов — отсутствие бумаги, чернильного прибора, в кабинете нет Уложения о наказаниях, Инструкции для работы следователя. В Череповце все это прилагалось к кабинету.
Дверь открылась, и в проеме появился Николай Арсеньевич — коллежский регистратор из приемной Дыновского.
— Позвольте, господин следователь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Заносите.
Я малость испугался, решив, что сейчас внесут штук двадцать томов уголовного дела, но двое парней в мундирах без петлиц, занесли мне только четыре. Спрашивается, чего двоим-то было ходить? Мне бы сказали, сам бы все и забрал. Но, коли порядок такой, так пускай.
— Дело по смерти Беккер и ограбления ломбарда, — деловито пояснил коллежский регистратор. Раскрыв толстую тетрадь, спохватился: — А, так ведь перышка-то у вас нет, писать нечем. Тогда придется ко мне пройти, расписаться в получении. Стоял тут чернильный прибор, но верно, ваш предшественник домой забрал.
— А что, у него дома собственного прибора не было? — поинтересовался я. — Или два рубля жалко?
Самый дешевый чернильный прибор, предназначавшийся для гимназистов, вообще можно купить копеек за сорок. Но там лишь чернильница-непроливашка, пресс-папье, да подставка под ручки. А такой, для среднего чиновника — чтобы и не стыдно, и недорого, как раз два рубля стоит. Можно, разумеется, купить что-нибудь монументальное и за сто рублей, и за пятьсот, только зачем?
Иван Андреевич Милютин очень переживал, что я уехал из Череповца, не устроив в Городской управе какое-нибудь торжественное прощание. Мол — они бы мне подарок изладили от всего общества. Нет уж, не надо.
— Его за взятку уволили, без пенсии, так он на всех шибко обиделся, — пояснил коллежский регистратор. — Сказал — мол, если пенсии не будет, так хоть что-то с суда поиметь. Удивительно, что он лампу не утащил…
— Еще он замок спер, — мрачно сказал я.
Что-то мне с предшественниками не везет. В Череповце повесился, здесь уволили. Дешево отделался, а ведь могли б и посадить. Ну, уволили-то, так и хрен с ним, а зачем казенный прибор стащил?
Николай Арсеньевич кивнул на дверь, приглашая пойти с ним, но я покачал головой.
— Ручка с перышком у меня есть. И чернильница имеется.
У меня при себе «походная канцелярия» — папка следователя, в которой не только бумага, но еще и серебряный пенал убитого под Балаклавой английского офицера, в котором и ручка, и карандаш, и маленькая чернильница. Как показывал опыт — запаса чернил хватало, чтобы составить Акт осмотра места происшествия, и записать первоначальные показания.
Наблюдая, как я расписываюсь, канцелярист с уважением протянул:
— О, да вы запасливый в человек.
— Привычка провинциального следователя, — сообщил я. — Ежели на происшествие едешь, лучше рассчитывать лишь на себя.
— А в деревнях-то, верно, и про чернила слыхом не слыхивали?
Хотел сказать — мол, мы и сами чернила до сих пор варим из орешков, и пишем на бересте, но только пожал плечами.
— Везде по-разному. Есть и глухие деревни, где до сих пор на валуны молятся, а есть и такие, где мужики товары из столицы выписывают.
— На валуны молятся? — растерялся канцелярист. — Это что ж, в Череповецком уезде до сих пор язычники есть?
Ишь ты, знает, откуда я прибыл. А про валуны, на которые молятся, я только в книжках читал. В научно-популярных, да в художественных. Но уж врать, так врать.
— Нет, не язычники, а староверы, — сообщил я. — Старых образов, писаных еще до реформы Никона, у них нет, а новые лики не признают. Поэтому, приходит тамошний старец, помолится на какой-нибудь камень, что ледником принесен, а потом этот булыжник намоленным считается, и к нему народ идет.
— Темный же народ! — покрутил головой коллежский регистратор. — А жертвы, часом, человеческие не приносят?
— Нет, жертвы не приносят. Все-таки, они себя христианами считают, еще и православными, значит, никаких жертв.
— А вот, я такое еще слышал… — замялся канцелярист. — Увидев, что его помощники, которые без чинов, стоят и слушают, рявкнул на них: — А вы чего уши развесили? Работы мало? Кому было велено все старые дела в подвал сносить?
Отправив трудиться претендентов на чин, коллежский регистратор повернулся ко мне, спросил, вполголоса:
— Так вот, слышал я, что у староверов, отец сына женит, когда тот мал еще, в силу не входит. А после свадьбы сам со своей невесткой живет, а сына не подпускает. А уж потом, как сын в силу войдет, он отца из дома выгоняет.
Читал я что-то в своей реальности, но в здешней не встречал. Врать не стану — все может быть, снохачество, оно и раньше существовало, и теперь, но, чтобы это было в системе, такого нет.
