Поцелуй стал глубже, грубее, мокрее. Его руки скользнули по её спине, сжали ткань халата так, что она услышала, как трещит шов. Ева выгнулась, вжимаясь в него, чувствуя его дыхание на своей коже, его пальцы, впивающиеся в бёдра, и забыла про всё — про контракт, про слежку, про то, что завтра они могут возненавидеть друг друга.

Они не заметили, как оказались в гостиной, на диване. Одежда слетала с них, путаясь в ногах, падая на пол. Его губы накрыли её шею — жадно, почти больно, и она запрокинула голову, впиваясь пальцами в его спину, оставляя красные следы. Он был везде — его руки на её талии, на её бёдрах, его дыхание на её ключицах, его вес, прижимающий её к мягкому дивану, его запах, смешанный с дождём и потом. Дождь за окнами хлестал как бешеный, заливая стёкла, но здесь, в этой комнате, было душно от их дыхания, от влажной кожи, от жара, который они так долго сдерживали. Его губы спускались ниже, и она чувствовала, как каждый поцелуй обжигает, оставляет следы, которые будут гореть ещё долго. Она выгибалась под ним, притягивала его за плечи, за волосы, царапала спину и чувствовала, как он стонет в её шею, как его пальцы сжимаются до боли.

Никто не говорил о последствиях. Никто не думал о завтра. Это было неправильно — слишком быстро, слишком отчаянно, слишком для них. Но именно поэтому — неизбежно.

Утро пришло серое, мокрое, холодное.

Ева открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где находится. Несколько секунд она просто смотрела в потолок — белый, гладкий, без единой трещины, — и её затуманенный сонным сознанием мозг безуспешно пытался привязать эту картинку к чему-то знакомому. Потом до неё дошло. Она медленно повернула голову и увидела смятые простыни, скомканное одеяло, сброшенный на пол халат. Увидела и почувствовала — тело помнило. Каждую секунду, каждое прикосновение, каждое слово, сказанное в темноте шёпотом. На губах до сих пор горел привкус его губ — солёный, с лёгкой горчинкой дождя и чего-то неуловимого, что она никогда не сможет забыть. Ева протянула руку. Вторая половина кровати была холодной.

Он ушёл.

Она села, прижимая к груди край простыни, и замерла, прислушиваясь к себе. Внутри было пусто. Не больно — пусто. Как будто ночью она отдала ему всё, что у неё было, а он ушёл, забрав это с собой, не оставив даже искры тепла. На тумбочке, на белом дереве, лежал лист бумаги. Ровный, аккуратный, без единой помятой складки. Всего несколько слов. Его почерк — твёрдый, резкий, без единого лишнего завитка:

«Контракт расторгнут. Но мы должны поговорить».

Ева смотрела на эту записку, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Она не плакала. Она просто смотрела, чувствуя, как внутри что-то сжимается, сворачивается в тугой, болезненный комок. Она встала. Дождь за стеклом делал мир размытым, серым, нереальным. Она провела пальцами по холодной поверхности и посмотрела вниз. У причала, на серой воде, стоял чёрный катер. И в нём — он. Он просто сел в катер, и через мгновение мотор взревел, разрезая тишину, разрывая серую гладь воды.

Лоренцо исчез в дымке — так же внезапно, как появился в её жизни. Или, наоборот, так же неизбежно.

В Милан Ева вернулась одна. Лоренцо не звонил, не писал. Только та записка, которую она перечитывала в машине, пока водитель вёз её обратно в город. «Контракт расторгнут. Но мы должны поговорить». Что это значило? Что он сожалеет? Что хочет пересмотреть условия? Или что ночь на вилле всё усложнила настолько, что проще сделать вид, будто ничего не было?

Она не знала. И от этого злилась ещё сильнее.

Дома было тихо. Домработница не попалась на глаза. Ева поднялась в свою комнату, бросила сумку на кровать, подошла к окну. Город внизу жил своей жизнью, равнодушный к её внутренней буре. Она стояла так несколько минут, пытаясь собрать мысли в порядок. Потом достала телефон. Сообщений от него не было.

Тогда она решила: хватит ждать. Если он хочет поговорить — она приедет сама. Не для того, чтобы унижаться. А чтобы узнать правду.

Через час она уже входила в башню «Висконти Индастриз». Охрана пропустила её без вопросов — видимо, Марта предупредила. Лифт поднял её на этаж, где находился кабинет Лоренцо. В приёмной было пусто. Только секретарша за стойкой, которая, увидев Еву, слегка напряглась.

— Синьора Моран, — произнесла она, вставая. — Синьор Висконти сейчас на встрече с советом директоров. Он просил не беспокоить.

— Я подожду, — ответила Ева.

— Это может занять время.

— Я умею ждать.

Ева опустилась в кресло у окна, поставив сумку на колени, и сразу пожалела об этом — сидеть в ожидании оказалось хуже, чем ходить по коридору. Она смотрела на тяжёлую дубовую дверь, и пыталась угадать, что там происходит. Звукоизоляция в этом здании была безупречной — ни голосов, ни шагов, только гул кондиционера где-то под потолком. Минуты текли медленно. Она слышала, как тикают настенные часы. Как шуршат бумаги за стойкой. Как за окном шумят машины, и этот шум казался далёким, из другого мира. Каждая минута растягивалась в вечность.

Прошло пятнадцать минут. Она встала, собираясь подойти к секретарше и спросить, не освободился ли кабинет, когда дверь приоткрылась, ровно настолько, чтобы в коридор просочилась тонкая полоска света и обрывок голоса.

Ева замерла, не сделав и шага.

Голос был низким, с металлической ноткой, от которой у неё по спине пробежал холод. Не Лоренцо. Кто-то другой. Старше, жёстче, без той бархатистой хрипотцы, которую она уже научилась узнавать за километр.

— …мы не можем игнорировать то, что всплыло, Лоренцо. Эта женщина звонила Дель Пьеро. Вы понимаете, чем это пахнет?

Ева перестала дышать. Сердце бухнуло где-то в горле. Ответил Лоренцо. Его голос она узнала бы из тысячи. Ровный, холодный, как лезвие.

— Я знаю, чем это пахнет. Поэтому и принял меры.

— Меры? — переспросил первый голос. — Вы называете женитьбу мерой?

— Я называю её временной мерой, — ответил Лоренцо. — Брак был нужен, чтобы стабилизировать акции и успокоить инвесторов. Не более. Вы сами этого требовали.

Пауза.

— То есть вы хотите сказать, что между вами ничего нет? — спросил женский голос, резкий, как удар хлыста.

Лоренцо не колебался.

— Абсолютно ничего. Чувств не было. Это была сделка.

Пол ушёл из-под ног. Ева вцепилась в подлокотники, чувствуя, как немеют пальцы. Внутри — тишина. Гулкая, как после взрыва.

«Чувств не было».

Три слова. Как три пули. Она застыла, превратившись в камень, в статую, в пустую оболочку, из которой вынули всё, что было живым.

— И что вы предлагаете? — снова мужской голос. — Развод?

— Я готов принять штрафы. Расторгнуть брак. Но только после того, как закончится аудит. Сейчас разрыв вызовет ещё больше вопросов.

— А она? — спросила женщина. — Она не доставит проблем?

— Нет, — отрезал Лоренцо. — Она ничего не знает. И не узнает. Я всё контролирую.

Ева сидела, не в силах пошевелиться. Каждое его слово било наотмашь. Не тем, что он защищал её, нет. А тем, с какой лёгкостью он предал то, что произошло между ними на вилле. То, что она, дура, приняла за настоящий прорыв. За правду.

— Значит, вы подтверждаете, что брак был фиктивным? — уточнил кто-то.

— Подтверждаю.

— И вы готовы понести ответственность?

— Да.

— Хорошо. Тогда мы продолжим после аудита.

Дверь закрылась. Ева услышала шаги — несколько человек покидали кабинет. Она не стала ждать, пока они выйдут в приёмную. Поднялась, сунула руку в сумку, нащупала связку ключей. Положила её на столик у кресла. Тихо, без единого звука. Затем развернулась и пошла к лифту. Ноги были ватными, но она заставляла себя идти ровно, не ускоряясь. Секретарша что-то говорила ей вслед, но Ева не слышала. В ушах стоял гул. Она вышла из башни, и холодный воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие, прогоняя последние остатки тепла, которые ещё держались внутри. Ева глубоко вдохнула — так, что закололо в груди, — и почувствовала, как этот холод проникает в каждую клетку, замораживая всё, что ещё могло болеть.