Лири не испытывал особого энтузиазма по поводу перспективы того, что один из его подопытных будет разгуливать на людях без одежды посреди зимы. Он убедил Гинзберга, что это не лучшая тактика. Но поэт-битник все еще был полон огня. Он хотел созвониться с Кеннеди, Хрущевым и Мао Цзэдуном на космической рэп-сессии, которая избавила бы их от мелочных зацикленностей на войне. Поскольку это было непрактично, он решил назвать Джека Керуака, автора книги «В дороге», библией поколения битников. Керуак в то время жил со своей матерью в Нортпорте, штат Массачусетс. Когда на связь вышел оператор, Гинзберг представился Богом, желающим поговорить с Керуа-ком. Он повторил свое имл, произнося его по буквам: Джи-О-Ди. Когда он понял, что у него нет номера Керуака, он порылся в записной книжке и попробовал снова. На этот раз он дозвонился до Керуака и настоял, чтобы тот принял грибные пилюли. «Я не могу оставить свою мать», — ответил Керуак. Гинзберг убедил его привести свою мать. Керуак сказал, что перенесет встречу в другой раз.
Когда Гинзберг и Орловски выходили из шестичасового псилоцибинового кайфа, они надели халаты и сели за кухонный стол, потягивая парное молоко и разговаривая с Лири о таблетках. У Гинзберга было несколько откровенных идей о том, что делать с синтетическим грибом. Насколько он был обеспокоен, псилоцибин имел огромное значение далеко за пределами мира медицины; психоделические препараты обещали изменить человечество и вступить в новое тысячелетие, и поэтому никто не имел права скрывать их от обычного гражданина.
В то время как Хаксли предлагал обратиться к лидерам общественного мнения, Гинзберг, типичный сторонник равенства, хотел, чтобы у каждого была возможность принимать препараты, расширяющие сознание. Его план состоял в том, чтобы рассказать все, распространить как можно больше информации. Настало время начать психоделический крестовый поход — а что может быть лучшим местом для начала, чем Гарвардский университет, альма-матер избранного президента Джона Ф. Кеннеди? Лири казался идеально подходящим для руководства такой кампанией. Уважаемый академик, он носил короткие волосы, рубашки на пуговицах и довольно серьезно относился к своей роли ученого. Как иронично заметил Гинзберг, «что сама технология, стереотипизирующая наше сознание и десенсибилизирующая наше восприятие, должна создать свое собственное противоядие…. Учитывая такую историческую комедию, кто должен выйти из Гарвардского университета, как не один-единственный доктор Лири, респектабельный человек, светский человек, столкнувшийся с задачей стать Мессией».
Видение Гинзбергом исторического движения, которое изменит человеческое сознание, задело отзывчивую струну в Лири. «В Гарварде мы размышляли о далекой истории, — вспоминал ЛСД-доктор, — полагая, что пришло время (после поверхностных и ностальгических пятидесятых) для дальновидных видений, зная, что в Америке закончилась философия, что отчаянно нужна новая эмпирическая, осязаемая метафизика; зная в глубине души, что старые механические мифы умерли в Хиросиме, что с прошлым покончено и что политика не может заполнить духовный вакуум». Лири считал, что ограниченное видение реальности, преобладающее в современном обществе, частично объясняется доминирующими наркотиками, алкоголем и кофе. Замените наркотики, и за этим естественным образом последует изменение взглядов: «Политика, религия, экономика, социальная структура основаны на общих состояниях сознания. Причина социальных конфликтов обычно неврологическая. Лекарство — биохимическое».
Задача, стоявшая перед ними, была грандиозной. Гинзберг достал свою маленькую черную записную книжку и начал перечислять имена людей, которых они могли привлечь: художников, поэтов, издателей, музыкантов и так далее. Помимо того, что Гинзберг был одним из самых важных поэтов своего времени, он был своего рода послом культуры. Он вращался в различных кругах, и его контакты были международными по своему масштабу. Он донесет это послание до всех, кого знает.
Гинзберг сорвался с места и сбежал. Он вернулся в Нью-Йорк, вооруженный запасом псилоцибина. В «Файв Спот» в Гринвич-Виллидж он отдал таблетки с грибами Теолониусу Монку, великому джазовому пианисту. Несколько дней спустя Гинзберг зашел к Монку на квартиру, чтобы проверить результаты. Монк выглянул из-за щели в двери, улыбнулся и спросил, нет ли у него чего-нибудь покрепче. Гинзберг также повернулся к Диззи Гиллеспи, который, очевидно, был весьма доволен этим жестом. «О да, — засмеялся он, — все, что поднимет тебе настроение».
В некотором смысле это был способ Гинзберга отплатить исторической услугой; джазовые музыканты подарили битам марихуану, а теперь биты приобщили джазовых котов к психоделикам. Весть о новых наркотиках быстро распространилась по джазовой сцене, и многие музыканты, включая многих выдающихся игроков в этой области, экспериментировали с психоделиками в начале 1960-х годов. Джон Колтрейн, признанный мастер игры на тенор-саксофоне, принимал ЛСД и сообщил по возвращении из своего внутреннего путешествия, что он «осознал взаимосвязь всех форм жизни».
Именно благодаря Гинзбергу о существовании исследовательского проекта Лири стало известно сети Beat network. Когда Нил Кэссиди услышал о грибных пилюлях, он помчался в Кембридж на встречу с профессором. «Это философия!» — воскликнул Кэссиди. — «Это «Роллс-ройс» допинга, абсолютный кайф». Керуак договорился попробовать экстракт гриба, не отходя от матери. В письме Керуака к Лири «Дорогой тренер» описывается, как он споткнулся в ее доме в день инаугурации президента Кеннеди.
В основном я чувствовал себя плывущим ханом на ковре-самолете со своими интересными помощниками и богами…. Мы были на грани того, чтобы бездельничать в облаках и смотреть фильм о существовании… Все казались невинными… Это было определенное Сатори. Полный экстрасенсорного ясновидения (но вы должны помнить, что это и вполовину не так хорошо, как мирный экстаз простого транса Самадхи, как я описал это в «Бродягах Дхармы»)… Способность запоминать имена и то, что человек узнал, обострилась настолько фантастически, что мы могли бы развить величайших ученых в мире с помощью этого материала.
Письмо было подписано: «Ну, хорошо. Когда-нибудь будешь играть в футбол?»
Еще одним писателем, которого Гинзберг ввел в круг Лири, был поэт Чарльз Олсон, бывший ректор колледжа Блэк Маунтин в Северной Каролине. Человеку с потрясающим интеллектом, Олсону было пятьдесят лет на момент его психоделического посвящения. Его рост составлял шесть футов семь дюймов, у него были непослушные пряди седых волос, и говорил он глубоким звучным голосом. Олсон вспоминал, как впервые попробовал псилоцибин: «Я был так накачан бурбоном, что воспринял его как горсть арахиса. Я продолжал забрасывать арахис — и грибы — в рот». Он описал этот опыт как «праздник любви, пилюлю правды… Это делает тебя именно тем, кто ты есть».
Олсон испытывал сильное влечение к этому грибу. Он подумал, что это «ужасно жаль, что у нас его нет в обычной аптеке в виде пива, потому что это, очевидно, привлекательная и полезная, нормальная еда». Но он также сразу почувствовал, что психоделики представляют собой серьезную угрозу существующему положению вещей. После того как действие наркотика закончилось, его первыми словами, обращенными к Лири, были: «Когда они придут за тобой, ты можешь спрятаться в моем доме». Лири, будучи человеком аполитичным, без долгих раздумий отмахнулся от замечания. Он и не подозревал, что ЦРУ уже следило за его выходками в Гарварде.
Олсон восхищался Лири за его наглость, но он также считал доброго профессора немного безрассудным, полагая, что счастье снизойдет одним махом, если мир внезапно станет безукоризненным. «Лири обычно утверждал, что это было десятилетие грибов, — прокомментировал Олсон, — и если мы не добьемся мира, включив всех, раса будет уничтожена… Я сам думаю, что с самого начала это была довольно тонкая политика».
Оглядываясь назад, Гинзберг признал: «Вероятно, мы слишком обращали в свою веру». Возможно, именно его мессианский энтузиазм раздражал Роберта Лоуэлла, поэта из Новой Англии и лауреата Пулитцеровской премии, которого Гинзберг подсадил на псилоцибин. Лоуэлл не слишком благожелательно отозвался о конце сеанса в своей квартире. Когда Гинзберг уходил, он попытался успокоить Лоуэлла, сказав ему: «Любовь побеждает все». На что выдающийся поэт ответил: «Не будьте слишком уверены». Писатель Артур Кестлер также критически отнесся к эксперименту с грибами. «Это, без сомнения, замечательно», — сказал он Лири на следующий день после того, как споткнулся, — «но это подделка, эрзац. Мгновенный мистицизм… В нем нет мудрости. Прошлой ночью я разгадал тайну вселенной, но сегодня утром забыл, в чем она заключалась».
